Дмитрий подошёл к окну, выигрывая несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. За стеклом апельсиновые деревья роняли на брусчатку двора мелкие белые лепестки, где-то на заднем плане слышался лязг металла — судя по всему, шла обычная утренняя муштра гарнизона.

Он понимал: любое его слово сейчас, произнесённое человеком, обладающим абсолютной властью, могло стать первым звеном в цепи, ведущей либо к катастрофе, которую он помнил, либо к чему-то другому — если он сумеет её разорвать. Но он понимал и другое, то самое, тренированное годами реальных боевых операций правило: никогда не принимай решение под давлением чужого нетерпения, если у тебя есть хоть немного времени подумать.

— Пока ничего, — сказал он наконец, оборачиваясь. — Я хочу видеть все донесения за последние месяцы. Все. И хочу поговорить с министром иностранных дел. Сегодня, после завтрака.

Венансио явно ожидал другого — судя по тому, как дёрнулась его бровь, привычная реакция брата на подобные новости обычно была куда более резкой и немедленной. Но он кивнул, соглашаясь, и Дмитрий почувствовал, как что-то внутри него — та часть, что всё ещё оставалась спецназовцем и умела читать людей быстрее, чем те успевали осознать собственные эмоции, — отметило это несоответствие как первый полезный факт: похоже, настоящий Лопес принимал решения быстро, порой слишком быстро, действуя больше из амбиций и уязвлённой гордости, чем из расчёта. Значит, осторожность и требование дополнительных данных — уже сама по себе странность, которую могут заметить.

«Придётся оправдывать эту странность чем-то правдоподобным, — подумал он. — Плохим самочувствием. Ночью, скажем, была тяжёлая лихорадка».

— Ночью у меня была лихорадка, — произнёс он вслух, будто невзначай, наблюдая за реакцией брата. — До сих пор в голове туман. Поэтому хочу сначала документы, а потом уже решения.

Это, кажется, сработало лучше, чем он рассчитывал: тревога на лице Венансио сменилась заботой, куда более простой и человеческой эмоцией.

— Надо было позвать меня раньше, — сказал он мягче. — Всё-таки послать за доктором Фоксом?

— Нет. Уже прошло. Просто нужно время и кофе.

Венансио, кажется, удовлетворился этим объяснением и вышел, оставив брата — а на деле совершенно чужого человека в его теле — одного посреди кабинета, увешанного картами страны, которую этому человеку предстояло либо спасти, либо погубить окончательно.

Завтрак подали в другой комнате — светлой, с видом на тот же двор, только с другого угла, откуда были видны уже не апельсиновые деревья, а часть хозяйственных построек и край плаца, где действительно маршировала утренняя смена караула. Дмитрий сел во главе стола, машинально, будто тело помнило место лучше, чем разум помнил причину, и обнаружил, что стол накрыт на несколько персон, хотя, кроме него, никто пока не появился.

Он не успел толком осмотреться, как в дверях возникла женщина — и сразу стало ясно, кто это, ещё до того, как прислуга произнесла её имя.

Она была высокой, светловолосой, в платье европейского, а не местного покроя — что-то среднее между парижской модой и практичностью человека, привыкшего к жаркому климату. Двигалась она с той уверенностью, что даётся не рождением, а годами внимания к себе как к произведению искусства, которое нужно постоянно поддерживать в форме. В её испанском Дмитрий уловил лёгкий ирландский акцент — теперь, когда язык открылся ему целиком, он различал и такие тонкости, — который прорезался в первой же фразе:

— Доброе утро, Франсиско. Венансио сказал, что ночью у тебя была лихорадка. Как ты себя чувствуешь?

Элиза Линч. Имя, всплывшее ещё ночью на границе чужой памяти, теперь обрело лицо — умное, настороженное, изучающее его с той внимательностью, с какой смотрит человек, проживший бок о бок с кем-то достаточно долго, чтобы замечать малейшие отклонения от привычного.

Дмитрий понял в ту же секунду: вот кто представляет главную опасность разоблачения. Не министры, не генералы, не даже родной брат — а эта женщина, взгляд которой уже сейчас, за какие-то три секунды знакомства, успел зацепиться за что-то неправильное в его позе, в выражении лица.

— Лучше, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо.

Она подошла ближе, чем позволяли обычные приличия между едва знакомыми людьми, — но, разумеется, для неё это было привычное, обжитое годами пространство близости, — и её взгляд задержался на его лице чуть дольше, чем требовалось для простого приветствия.

— У тебя сегодня странный взгляд, — сказала она тихо, почти без интонации, что делало фразу ещё более пугающей. — Как будто ты не понимаешь, где находишься.

Дмитрий выдержал этот взгляд, не отводя глаз, — единственная тактика, которую он мог противопоставить проницательности человека, слишком хорошо знавшего того, чьё тело он теперь занимал.

— Это лихорадка, — ответил он спокойно. — До сих пор голова немного не своя.

Она смотрела ещё секунду, две, три — и что-то в её лице чуть смягчилось, хотя настороженность не исчезла до конца, лишь отступила на второй план.

— Тебе стоит больше отдыхать, — сказала она наконец, садясь за стол напротив, и добавила, уже другим тоном, деловым: — Венансио рассказал мне про Монтевидео. Это серьёзно, Франсиско.

— Знаю, — ответил он, и впервые за это утро в его голосе не было притворства. — Серьёзнее, чем кто-либо из вас может себе представить.

Она подняла на него взгляд — на этот раз с искренним удивлением, будто услышала в этой фразе что-то, чего не ожидала от человека, которого знала много лет. Дмитрий понял, что сказал больше, чем следовало, но отступать было поздно, а вдобавок какая-то часть его — усталая, вымотанная бессонной ночью, вытесненная из привычной жизни в чужое тело и чужую эпоху, — вдруг взбунтовалась против бесконечной лжи и полуправды.

— Если сейчас мы примем неверные решения, — продолжил он медленно, тщательно подбирая слова, — это может стоить нам всего. Всей страны.

За окном, на плацу, взвод солдат в потрёпанной, но опрятной форме печатал шаг под палящим уже с утра солнцем — люди, которые, если он не найдёт способа изменить ход вещей, в подавляющем большинстве не доживут до старости. Элиза Линч смотрела на него через стол долгим, внимательным взглядом, в котором тревога понемногу вытесняла привычную уверенность, а Дмитрий Орлов, вчера ещё инструктор спецназа в другом мире, сегодня — верховный правитель Республики Парагвай, впервые за это бесконечно долгое утро подумал, что, возможно, самой трудной частью его новой войны станет вовсе не поле боя, а необходимость каждый день, каждый час обманывать людей, которые имели полное право знать правду и никогда её не узнают.

Кофе, поданный слугой, оказался горьким и обжигающе горячим — и это было, пожалуй, единственное за всё это утро ощущение, не требовавшее ни объяснений, ни притворства.

Венансио Лопес

Элиза Линч

После завтрака Элиза ушла — сославшись на детей, которых Дмитрий пока видел только мельком, через приоткрытую дверь соседней комнаты: двое мальчишек лет пяти и трёх, светловолосых, шумных, и совсем маленькая девочка на руках у няньки. При виде их у него внутри что-то дрогнуло — не отцовское чувство, для которого не было оснований, а острое, почти физическое понимание того, что в этой истории у ставок есть лица, и лица эти совсем детские.