Спокойствие, установившееся после ночного разговора с братом, продержалось недолго — уже на следующий день Дмитрия ждало напоминание о том, что не все во дворце готовы были принять перемены так же безоговорочно, как Мендес, Бергес или даже осторожно смирившийся Ресквин.

Началось с мелочи — Бергес доложил, что ответ на письмо к Митре наконец пришёл, сдержанный, но обнадёживающий: аргентинский президент выражал понимание позиции Парагвая и намекал на готовность к дальнейшим консультациям, не связывая себя пока никакими обязательствами. Новость эта, впрочем, обернулась совсем не той радостью, которую ожидал Дмитрий, поделившись ею на очередном совете, — вместо одобрения он встретил холодное, тщательно скрываемое за уставной вежливостью раздражение доброй половины собравшихся.

— Позвольте прямой вопрос, ваше превосходительство, — сказал один из генералов, до этого момента почти не подававший голоса на советах, седой ветеран по фамилии Диас, служивший ещё покойному отцу. — Мы уже третий месяц ведём переписку с Буэнос-Айресом, упрашиваем нейтралитет, воздерживаемся от решительных шагов. Не пора ли спросить себя: не превращаемся ли мы в просителей вместо того, чтобы оставаться державой, чьё слово что-то значит?

Дмитрий почувствовал знакомое уже напряжение — не открытый вызов, как в случае с Ресквином неделями раньше, а более опасную, потому что более скрытую форму сопротивления: сомнение, облечённое в форму вопроса, адресованное не столько ему, сколько остальным присутствующим, чьи взгляды он видел обращёнными теперь не на него, а друг на друга.

— Мы не просители, генерал Диас, — сказал он ровно. — Мы державы, которая понимает разницу между гордостью и стратегией. Слово, произнесённое в нужный момент, весит больше, чем слово, брошенное сгоряча.

— При всём уважении, ваше превосходительство, — вступил другой голос, полковник, чьё имя Дмитрий не сразу вспомнил, — в народе уже начинают шептаться. Говорят, что Лопес после болезни стал… осторожен сверх меры. Что двор Лопесов, всегда славившийся решительностью, теперь оглядывается на Буэнос-Айрес, будто боится собственной тени.

Слова эти ударили точнее, чем любая прямая критика военной стратегии, — потому что били не по логике его решений, а по той самой хрупкой ткани легитимности, которую Дмитрий пытался беречь с первого дня: культ личности, о котором он размышлял на балконе в вечер праздника, требовал образа сильного, решительного вождя, а не осторожного, вечно взвешивающего варианты правителя.

Он обвёл взглядом стол, ища поддержки, и нашёл её там, где ожидал, — в коротком, едва заметном кивке Бергеса, готового вступить в разговор, — но опередил министра сам, понимая: ответ на такой вызов должен прозвучать от него лично, иначе покажется, что он прячется за спины советников.

— Шепчутся, значит, — сказал он, и голос его прозвучал жёстче, чем на предыдущих советах, с той властной интонацией, что тело, унаследованное от настоящего Лопеса, воспроизводило само, стоило дать ему волю. — Позвольте напомнить вам, генерал Диас, полковник, — и всем, кто разделяет эти сомнения, — что решительность, о которой вы говорите, привела бы нас три недели назад к войне против троих сразу, без единого союзника, без времени на перевооружение, о котором так печётся Мендес, без единого дня передышки для армии, чей смотр многие из вас видели собственными глазами.

Я не боюсь собственной тени. Я боюсь оставить эту страну без будущего ради красивого жеста в настоящем.

В зале повисла тишина — не та уважительная тишина согласия, что установилась после прошлого совета, а более тяжёлая, настороженная, в которой Дмитрий чувствовал: аргументы его услышаны, но не все приняты сердцем, а не только разумом.

— При всей мудрости ваших слов, ваше превосходительство, — сказал Диас после паузы, и в его тоне впервые прозвучало нечто похожее на прямой, хоть и облечённый в приличную форму, вызов, — позвольте заметить: осторожность хороша, пока враг тоже осторожен.

Но если завтра бразильские войска перейдут не уругвайскую, а нашу собственную границу, не дожидаясь, пока мы выберем удобный момент, — вся эта стратегия рискует обернуться катастрофой куда худшей, чем поспешность, которую вы так стремитесь избежать.

Дмитрий выдержал этот взгляд — не потому что нашёл немедленный, разящий ответ, а потому что понимал: в словах старого генерала была своя, неоспоримая правда, часть той самой правды, что мучила его самого каждую бессонную ночь, — правда о том, что осторожность имела свою цену, столь же реальную, как и цена поспешности.

— Вы правы в одном, генерал, — сказал он наконец. — Риск существует в любом выборе, который мы делаем. Но именно поэтому Мендес спешно готовит арсенал, именно поэтому я лично проверял сегодня подготовку новобранцев, — не для того, чтобы прятаться за дипломатией, а для того, чтобы, если Бразилия всё же нарушит наши границы раньше срока, встретить её не той армией, что я увидел на смотре три недели назад, а армией, готовой куда лучше.

Он замолчал, давая словам осесть, и добавил, обводя взглядом весь стол:

— Я понимаю тех, кто сомневается. Я и сам сомневаюсь каждый день, взвешивая, не упускаю ли я момент, которым стоило бы воспользоваться раньше. Но я прошу вас довериться не моим словам, а результату: через месяц вы увидите разницу в готовности армии. Через два — увидите, изменилось ли поведение Буэнос-Айреса в нашу пользу. Судите меня по этим результатам, а не по тому, что шепчут на рынках люди, не видящие того, что вижу я из этого зала.

Совет закончился без того единодушия, что Дмитрий наблюдал в прошлый раз, — Диас и ещё несколько офицеров вышли молчаливыми, с плохо скрытым несогласием на лицах, — и, оставшись один среди опустевших стульев, Дмитрий впервые за последние недели почувствовал не усталость от лжи, а куда более трезвую, холодную тревогу профессионала: система, которую он пытался перестроить изнутри, сопротивлялась не одним лишь Ресквином, чьё сомнение он уже сумел если не развеять, то приглушить, — она сопротивлялась множеством голосов, множеством привычек, вплетённых в самую ткань этого двора, и каждый из них, поодиночке слабый, вместе мог однажды сложиться в силу, способную смести все его осторожные реформы одним решительным, воодушевлённым порывом толпы, жаждущей не расчёта, а славы.

«История не отпускает так легко, — подумал он, гася свечи одну за другой в опустевшем зале. — Я думал, что сражаюсь с Бразилией и с Аргентиной за время и союзы. Но настоящий фронт, оказывается, здесь — в этом зале, в шёпоте рынков, в самой психологии страны, воспитанной десятилетиями на культе решительности и славы. И этот фронт может оказаться труднее любого другого, потому что врага на нём не видно на карте, а бой идёт не оружием, а терпением, которого у меня, боюсь, куда меньше, чем у истории».

Спустя два дня после того совета Дмитрий узнал о первых последствиях расколотого единодушия — не от Бергеса и не от Ресквина, а от Элизы, чей острый слух и ещё более острое чутьё на дворцовые течения улавливали то, что ускользало от официальных докладов.

— Диас обедал вчера у Ирасабаль, — сказала она за завтраком, когда дети уже разбежались по своим делам, а слуги вышли, оставив их вдвоём за столом, — вместе с двумя полковниками, что были на твоём совете. Ирасабаль, если ты забыл, — двоюродный брат твоей матери, человек с достаточным весом, чтобы его званые обеды не оставались без внимания.