Дмитрий услышал эти слова, и что-то внутри него дрогнуло от той тяжести исторической иронии, которую ни Элиза, ни мальчик рядом с ней не могли осознать в полной мере: он знал, чем в другой, ненаписанной больше истории закончилась подобная война для этой самой семьи, для этого самого ребёнка, — и остро, почти физически ощутил разницу между абстрактным знанием учебника и вот этим конкретным, тёплым от сна телом мальчика, вглядывающегося в марширующие колонны с тем восторгом, что бывает только у детей, ещё не понимающих истинной цены того, на что они смотрят.

Он подошёл к Ресквину, уже сидевшему в седле во главе колонны, и они обменялись коротким, деловым разговором о последних деталях маршрута — не для протокола, а потому что оба знали: следующие недели связь между Асунсьоном и северной группировкой будет держаться на редких, ненадёжных гонцах, и любая ошибка, не оговорённая заранее, может обернуться катастрофой, которую некому будет исправить на месте.

— Берегите людей, генерал, — сказал Дмитрий напоследок, и в этих словах, произнесённых тихо, вне пределов слышимости остальных, было больше личного, чем допускал официальный тон напутствия перед строем.

— Сделаю всё, что в моих силах, ваше превосходительство, — ответил Ресквин, и по его лицу Дмитрий видел: слова эти были услышаны и приняты не как формальность, а как то самое обещание, что генерал дал ему ещё месяц назад на учебном плацу, только теперь подкреплённое настоящим делом, а не одними учениями.

Колонна тронулась с первыми лучами солнца — под грохот барабанов, под нестройное, но искреннее пение, подхваченное сотнями голосов, под плач нескольких женщин, провожавших мужей и сыновей у обочины дороги, — и Дмитрий стоял у ворот дворца, глядя ей вслед, пока последние ряды не скрылись за поворотом улицы, поднимая за собой ту самую охристую пыль, что он впервые увидел месяц назад, разъезжая по городу в открытой коляске и любуясь эпохой, как турист, ещё не понимавший, во что эта эпоха обойдётся людям, чьи лица он теперь знал слишком хорошо, чтобы продолжать смотреть на них со стороны.

«Вот и всё, — подумал он, глядя на опустевшую площадь, где ещё недавно стояли шеренги, а теперь оставались только затоптанная копытами земля и несколько забытых в спешке вещей. — Теперь всё, что я успел сделать за эти недели — станки Мендеса, рассредоточенные построения, дипломатия с Митре, запасы Бедойи, — либо сработает, либо нет, и я узнаю об этом не раньше, чем через недели, а то и месяцы, пока гонцы будут скакать между севером и столицей, принося вести, которые к моменту прочтения успеют устареть».

Он повернулся, чтобы вернуться во дворец, где его уже ждали новые донесения, новые решения, новая порция бесконечной, изматывающей работы человека, пытающегося переписать историю малыми, почти незаметными шагами, — и поймал взгляд Элизы, всё ещё стоявшей у входа с детьми, взгляд, в котором смешались тревога, гордость и та самая, окрепшая за последние недели вера, что заставляла её, вопреки всем сомнениям, продолжать видеть в нём не самозванца, а человека, достойного этой веры больше, чем она сама готова была признать вслух.

Дни после выступления северной колонны потекли в том странном, двойственном ритме, что Дмитрий уже успел распознать за месяц своей новой жизни: внешне город продолжал жить почти обычной, будничной жизнью — торговцы раскладывали товар на рынке, дети бегали по улицам, вечерами на площади по-прежнему собирались музыканты, — но под этой видимой обыденностью с каждым днём всё отчётливее проступала тревожная, лихорадочная нота ожидания, будто вся столица затаила дыхание перед чем-то, чего не могла ни увидеть, ни остановить.

Дмитрий, урвав несколько свободных часов между докладами, снова выехал в город — на этот раз не в парадной коляске, а верхом, в сопровождении лишь одного адъютанта, — и то, что он увидел, разительно отличалось от картины, впитанной им в первую неделю пребывания в этом теле.

Рынок, прежде гудевший беззаботным многоголосьем, теперь звучал иначе: разговоры велись тише, чаще прерывались тревожными взглядами в сторону дороги на север, откуда со дня на день ждали первых вестей. Женщины у прилавков то и дело поминали в разговорах имена — мужей, сыновей, братьев, — ушедших с колонной Ресквина, и в этих именах, произносимых вполголоса, звучала та же смесь надежды и страха, что Дмитрий видел в глазах Элизы в утро проводов.

Он остановил коня у знакомой уже пристани, где месяц назад впервые ощутил азарт первопроходца, глядя на неспешную реку и далёкий, скрытый дымкой противоположный берег, — и теперь заметил перемены, ускользнувшие бы от менее внимательного взгляда: у причалов вместо обычных торговых барж покачивались реквизированные для военных нужд суда, а на месте прежних грузчиков, лениво перетаскивавших тюки с мате, теперь суетились солдаты, выгружавшие ящики с боеприпасами, предназначенными, судя по всему, для второй, ещё не выступившей в поход группировки, готовившейся к югу.

— Пароход «Такуари» ушёл вчера с грузом для гарнизона на границе, ваше превосходительство, — доложил портовый чиновник, узнавший его и поспешивший с докладом. — Торговое судоходство почти прекратилось — купцы боятся выходить на реку, опасаясь, что бразильские патрули начнут досматривать грузы уже сейчас, не дожидаясь официального объявления войны.

Дмитрий кивнул, отмечая про себя ещё одно, куда более осязаемое, чем цифры Бедойи, доказательство того, что мирная жизнь, при всей своей видимой сохранности, уже начала необратимо меняться под грузом надвигающихся событий.

Вечером того же дня, когда духота начала спадать вместе с закатом, Дмитрий, вместо того чтобы, как обычно, засесть за донесения, вышел вместе с Элизой и детьми на ту же набережную, что видел днём в её изменившемся, тревожном облике, — уступив внезапному, почти отчаянному желанию дать себе и своей семье, пусть чужой, пусть обретённой случайно, один вечер, свободный от войны и расчётов.

Старшие мальчики, не чувствовавшие и малой доли той тяжести, что давила на плечи их отца, с восторгом носились вдоль берега, разглядывая покачивающиеся на воде суда, а Элиза, держа на руках задремавшую дочь, шла рядом с ним медленным, неспешным шагом, каким гуляют люди, для которых сама возможность просто гулять становится вдруг ощутимой ценностью.

— Ты помнишь, — сказала она тихо, глядя на реку, окрашенную закатом в тревожно-багровые тона, — как год назад мы приезжали сюда всей семьёй смотреть на праздник урожая мате? Тогда весь берег был увешан флагами, играли оркестры, а ты смеялся вместе с детьми, глядя на фейерверк.

Дмитрий не помнил этого — не мог помнить, потому что год назад его, Дмитрия Орлова, не существовало в этом теле, — но чужая память, всё ещё делившаяся с ним обрывками прошлого настоящего Лопеса, тут же отозвалась смутным, но узнаваемым эхом того самого праздника: цветные огни над рекой, детский смех, беззаботность человека, ещё не подозревавшего, куда заведёт его собственная гордость.

— Помню, — сказал он тихо, и это была не совсем ложь.

— Как думаешь, — спросила она, не глядя на него, — увидим ли мы ещё такой праздник? Или это была последняя беззаботная весна для этого города?

Дмитрий молчал, глядя на воду, — потому что честный ответ, тот единственный, что он знал наверняка благодаря знанию, недоступному никому вокруг, был слишком тяжёл, чтобы произнести его вслух в этот тихий, обманчиво мирный вечер.