— А если урожай мате в этом году окажется хуже обычного? — спросил Дмитрий, вспоминая, как чутко реагировала любая монокультурная экономика на капризы погоды. — Есть ли у нас запасной источник дохода, не зависящий от одной лишь торговли по реке?

Бедойя чуть замешкался, явно не привыкший к вопросам, выходящим за рамки простого учёта уже существующих потоков.

— Не в привычном смысле, ваше превосходительство, — признал он. — Внутренние налоги невелики, население бедно, а земля, не занятая под мате и скот, распределена так, что большая часть крестьян живёт натуральным хозяйством, почти не участвуя в денежном обороте.

«Вот она, ещё одна ловушка, — подумал Дмитрий, чувствуя знакомую уже тяжесть открытия, что усложняло, а не упрощало и без того трудную задачу. — Страна богата на бумаге — собственная армия, собственные мануфактуры, отсутствие внешнего долга, — но богатство это держится на одной-единственной нити, продаже мате через единственную же реку, которую в любой момент могут перерезать. Не диверсифицируешь экономику за оставшиеся месяцы — это невозможно физически. Но можно накопить запас прочности, пока эта нить ещё цела».

— Хорошо, — сказал он вслух. — Начинайте закупки сверх обычных потребностей немедленно — соль, ткани, хинин, всё, что Мендес и Фокс сочтут необходимым для затяжной кампании. Используйте текущие доходы от экспорта на это в первую очередь, прежде чем тратить на менее срочные нужды двора.

— Ваше превосходительство желает урезать расходы на содержание дворца? — спросил Бедойя с той осторожностью, с какой чиновник спрашивает о том, что традиционно считалось неприкосновенным.

Дмитрий на мгновение задумался, взвешивая символическую цену такого решения против его практической пользы, — и вспомнил слова Элизы о результате, способном убедить сомневающихся лучше любых объяснений.

— Урезайте, — сказал он твёрдо. — Не до нищеты, но заметно. Пусть двор живёт скромнее, пока страна готовится к тому, что может её ожидать. Это будет символом не меньшим, чем победа на поле боя, — и, возможно, куда более понятным для тех, кто считает мою осторожность признаком слабости, а не расчёта.

Бедойя посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, каким за последние недели смотрели на него уже слишком многие люди этого странного, полюбившегося ему вопреки всему мира, — и коротко склонил голову.

— Будет исполнено, ваше превосходительство, — сказал он. — Позвольте заметить: за пятнадцать лет службы казне я не помню случая, чтобы правитель этой страны задавал подобные вопросы заранее, а не разбирался с последствиями по факту случившегося.

Дмитрий не ответил на скрытый в этих словах вопрос, лишь коротко кивнул, отпуская управляющего заниматься закупками, — а сам ещё долго стоял у окна кабинета, глядя на темнеющий за стенами дворца город, который жил своей неспешной, ещё не подозревающей о надвигающейся буре жизнью, и думал о том, что война эта, если она всё же начнётся, будет выиграна или проиграна не только на полях сражений, но и здесь — в цифрах казначейских отчётов, в мешках соли и хинина, заложенных на склад заранее, в той самой скучной, невидимой миру бухгалтерии, из которой, он знал это точно, складывается способность страны выдержать испытание, растянутое не на недели, а на годы.

Известие пришло на рассвете, ещё до того, как дворец успел проснуться в обычном ритме, — гонец с телеграфной станции примчался верхом, не дожидаясь утреннего доклада, и поднял на ноги дежурного адъютанта, а тот, в свою очередь, не побоялся разбудить самого Дмитрия, что само по себе служило красноречивее любых слов знаком серьёзности новостей.

— Ваше превосходительство, — сказал адъютант, входя в полутёмную спальню с депешей в дрожащей от волнения руке, — бразильские войска перешли границу Уругвая в полную силу. Не отдельные отряды под видом защиты скотоводческих хозяйств — регулярная армия, при поддержке флота на реке Уругвай.

Дмитрий сел на кровати, чувствуя, как остатки сна мгновенно улетучиваются, уступая место той холодной, привычной уже ясности, с какой он встречал каждый поворотный момент этих последних недель. Он взял депешу, пробежал глазами скупые, торопливые строки — бразильская эскадра обстреляла прибрежные укрепления, десант высадился южнее Пайсанду, правительство Агирре объявило всеобщую мобилизацию, которой заведомо не хватит, чтобы остановить продвижение регулярных частей огромной империи.

«Вот она, точка, — подумал он, чувствуя, как внутри, вопреки ожиданию, не поднимается паника, а, наоборот, оседает то самое спокойствие, что приходит, когда долго предвиденное событие наконец случается на самом деле. — Не письмо, не депеша с намёками, а настоящее, необратимое начало. История, которую я помнил, только что перестала быть вопросом «если» и стала вопросом «когда именно» и «в каком виде»».

— Созовите совет, — сказал он, поднимаясь и требуя мундир у сонного слуги. — Полный. Немедленно, не дожидаясь завтрака.

Час спустя зал совета, ещё хранивший ночную прохладу, заполнился теми же лицами, что собирались здесь не раз за последние недели, — но на этот раз Дмитрий видел на них не привычную смесь скепсиса и осторожного согласия, а нечто более цельное: то напряжённое, почти лихорадочное ожидание, что охватывает людей в момент, когда абстрактная угроза наконец обретает плоть.

— Господа, — начал он, не тратя времени на предисловия, — Бразилия перешла черту. Не отдельные провокации, а полномасштабное вторжение. Уругвай просит помощи прямо, без обиняков, и на этот раз у нас нет причин для дальнейшего промедления.

Ресквин, стоявший у карты, коротко кивнул — тем кивком человека, что давно ждал этого момента и теперь, когда он настал, готов был действовать без прежних споров.

— Мату-Гросу готово, ваше превосходительство? — спросил он, глядя прямо на Дмитрия.

— Готово настолько, насколько мы успели подготовить, — ответил Дмитрий, подходя к той же карте, что за последние недели стала для него почти такой же привычной, как когда-то карты боевых операций в его прежней жизни. — Мендес обеспечил переброску половины новых орудий. Порох заложен с запасом. Время действовать пришло — но действовать так, как мы планировали, а не поддавшись первому порыву мести за то, что случилось в Уругвае.

— А юг? — спросил Бергес. — Формальное объявление позиции Бразилии, о котором мы говорили?

— Немедленно, — сказал Дмитрий. — Сегодня же нота уходит в Рио: Парагвай заявляет, что рассматривает дальнейшее продвижение бразильских войск на территории Уругвая как прямую угрозу равновесию всего региона и оставляет за собой право защищать это равновесие всеми доступными средствами. Это не объявление войны в прямом смысле — но это предупреждение, произнесённое достаточно твёрдо, чтобы никто не усомнился в наших намерениях.

Он обвёл взглядом стол, останавливаясь на мгновение на лице Диаса — того самого генерала, чьи слова о «просителях» звучали в этом зале несколько недель назад, — и увидел в его глазах не прежний скепсис, а нечто похожее на сдержанное, ещё не до конца признанное одобрение.

— Генерал Диас, — сказал он прямо, обращаясь к нему, — вы говорили о результате, который убедит лучше слов. Через несколько дней Мату-Гросу даст нам этот результат. А сегодняшняя нота покажет всем — и двору, и стране, и самой Бразилии, — что осторожность последних недель была не слабостью, а подготовкой к моменту, который настал именно сейчас.