Они прошли дальше, туда, где несколько мастеровых под руководством того самого прибывшего инженера — молодого, сосредоточенного человека с закатанными рукавами и испачканными металлической пылью руками — возились с оснасткой, назначение которой Дмитрий, при всём своём современном образовании, мог понять лишь в самых общих чертах.

— Что с порохом? — спросил он, вспоминая тревожную оговорку Мендеса о зависимости от чилийской селитры.

— Здесь новости лучше, ваше превосходительство, — сказал Мендес, оживляясь. — Мы нашли местные месторождения серы куда ближе, чем предполагали раньше, — небольшие, но достаточные, чтобы частично снизить зависимость от привозного сырья. И, следуя вашему совету, начали закладывать запасы сверх текущих потребностей — на случай, если река станет ненадёжным путём снабжения.

Дмитрий кивнул, чувствуя ту сдержанную, но реальную удовлетворённость человека, видящего, как отвлечённый план медленно, но неуклонно превращается в осязаемый результат, — не идеальный, не свободный от задержек и трудностей, но реальный, измеримый в готовых пушках и заложенных на склад запасах пороха.

— Список, который вы составили в первый день, — сказал он, понижая голос, хотя вокруг были только мастеровые, увлечённые собственной работой и вряд ли вслушивавшиеся в разговор начальства. — Полковник, отвечавший за снабжение центрального гарнизона. Я нашёл повод перевести его на менее значимую должность — инспекцию складов в провинции, подальше от столицы. На его место назначен человек, которого вы рекомендовали.

Мендес посмотрел на него с тем спокойным, сдержанным удовлетворением, что позволял себе редко, — знаком того, что осторожная, растянутая на недели работа по замене некомпетентных людей на компетентных, начатая ими вдвоём в первый же день знакомства, наконец начинала приносить плоды, не вызывая при этом того шума и подозрений, которых Дмитрий опасался больше всего.

— Хорошо сделано, ваше превосходительство, — сказал он тихо. — Тихо, без скандала. Именно так это и нужно было сделать.

Они остановились у выхода из цеха, где жар печей сменялся более сносной уличной духотой, и Дмитрий, глядя на ряды готовых орудий, выстроенных вдоль стены арсенала, — не блестящих, не последнего слова техники, но настоящих, отлитых руками людей, поверивших в его непонятную им самим осторожность, — почувствовал то самое чувство, что искал последние дни после разговора с Элизой: не абстрактную надежду, а конкретный, измеримый результат, способный убедить сомневающихся лучше любых слов.

— Мендес, — сказал он, когда они уже шли к ожидавшей коляске, — мне нужна ваша откровенная оценка. Если завтра нам придётся выступить на север, к Мату-Гросу, — что из произведённого здесь мы сможем перебросить туда без ущерба для обороны южной границы?

Мендес задумался, прикидывая в уме те самые цифры, что он держал в голове куда точнее любых бумажных отчётов.

— Половину новых пушек, ваше превосходительство, при некотором риске для юга, но риске приемлемом, если операция будет быстрой, — сказал он наконец. — Пороха хватит с запасом на обе кампании, если не затягивать. Но нарезного оружия по-прежнему недостаточно — придётся идти в основном с тем, что уже есть, до прибытия станков.

Дмитрий кивнул, чувствуя, как в голове окончательно складывается план, вызревавший после разговора с Элизой: символическая, но реальная победа на севере, добытая не числом жертв, а тем самым расчётом, который он так методично выстраивал последние недели, — победа, способная замкнуть уста Диаса и его единомышленников куда надёжнее любых дипломатических объяснений.

— Готовьте всё необходимое для переброски, — сказал он, садясь в коляску. — Но пока без огласки. Я хочу, чтобы решение о времени и месте удара оставалось известно только тем, кому это действительно нужно знать.

Вернувшись во дворец, Дмитрий не пошёл сразу отдыхать, хотя жара арсенала и тяжёлый, спёртый воздух литейной вымотали чужое, непривычное к физическим нагрузкам тело сильнее, чем он готов был признать. Вместо этого он вызвал к себе управляющего казначейством — того самого чиновника, чей квартальный отчёт он листал ещё несколько недель назад вместе с Венансио, но с кем до сих пор не говорил лично, ограничиваясь письменными распоряжениями через брата.

Дон Сатурнино Бедойя оказался человеком лет пятидесяти, сухим и педантичным, с тем особым выражением лица, что вырабатывается у чиновников, десятилетиями балансирующих между требованиями казны и капризами власти, — настороженно-услужливым, готовым в равной мере и угодить, и оправдаться, смотря по тому, как повернётся разговор.

— Ваше превосходительство желает обсудить квартальный отчёт подробнее? — спросил он, раскладывая на столе те же папки, что Дмитрий уже видел, хотя теперь, вооружённый неделями размышлений над цифрами, он смотрел на них иначе — не как на скучную бухгалтерию, а как на карту скрытых слабостей и возможностей, которую предстояло прочитать до конца.

— Я хочу понять систему целиком, дон Сатурнино, — сказал Дмитрий. — Не отдельные статьи расходов, а то, как вся эта машина работает вместе — от сбора урожая мате до того, как деньги за него превращаются в пушки Мендеса и жалование гарнизонов.

Бедойя чуть удивился прямоте вопроса, но, оправившись, начал объяснять с той обстоятельностью человека, который годами держал эти цифры в голове, но редко имел случай изложить их кому-то, действительно готовому слушать до конца.

— Основа основ — государственные эстансии, ваше превосходительство, — начал он. — Земли, унаследованные казной ещё со времён изгнания испанских колонистов и последующей конфискации церковных владений. Скот с этих земель, урожай йерба-мате с плантаций — всё идёт напрямую в казну, минуя частных посредников. Отдельная статья — монополия на экспорт: только государство имеет право продавать мате и древесину кебрачо за границу, частным торговцам остаётся внутренний рынок и то, что казна не выкупает сама.

— И насколько велика зависимость от этого экспорта? — спросил Дмитрий, вспоминая тревожные слова Венансио о том, что случится, если река перестанет быть надёжным путём.

— Почти вся звонкая монета, поступающая в казну извне, идёт через продажу мате и кебрачо, ваше превосходительство, — сказал Бедойя, и в его голосе прозвучала та же обеспокоенность, что Дмитрий уже слышал от брата. — Если торговлю по реке перекроют — а в случае войны с Бразилией и особенно с Аргентиной это более чем вероятно, — казна лишится почти всего притока серебра, необходимого для закупок за границей: станков Мендеса, медикаментов, всего, чего мы не производим сами.

Дмитрий подошёл к разложенным на столе бумагам, вглядываясь в колонки цифр с той же методичностью, с какой прежде изучал бы карту минных полей.

— Что мы можем сделать заранее, дон Сатурнино? Не после того, как реку перекроют, а сейчас, пока она ещё открыта?

Управляющий казначейством задумался — вопрос этот, судя по всему, застал его врасплох не содержанием, а самой готовностью правителя обсуждать подобные материи заблаговременно, а не постфактум, когда кризис уже наступит.

— Накопить резерв серебра сверх обычных нужд, — сказал он наконец. — Использовать оставшееся время для закупок вперёд — не только оружия, но и того, без чего казна и армия не смогут долго обходиться: соли, тканей для мундиров, хинина против лихорадок, о которых, я слышал, вы теперь так печётесь. Всё, что можно купить сейчас, пока река открыта, лучше купить сейчас, чем надеяться купить это позже.