Следующие полчаса ушли на цифры — сколько батальонов, сколько орудий, какими маршрутами, — и Дмитрий, вслушиваясь в разгоравшийся между Ресквином и Мендесом спор о логистике, поймал себя на мысли, что впервые за все эти недели ощущает не тревогу самозванца, боящегося разоблачения, а нечто иное — почти забытое чувство штабной работы, когда разрозненные голоса постепенно складываются в план, за который отвечаешь не ты один, а вся команда, собравшаяся за одним столом.

Когда совет наконец разошёлся, уже глубокой ночью, при свете нескольких оплывших свечей, Дмитрий остался один среди разложенных карт и исписанных цифрами листов, чувствуя ту особую, вымотанную ясность, что приходит после долгого, но продуктивного дня. Решение было принято — не идеальное, не гарантирующее спасения от всего, что он помнил из учебников, но выстроенное иначе, чем в той истории: с расчётом, а не с одной лишь гордостью, с распределёнными силами, а не с растраченными на демонстрацию бесполезного геройства.

«Мату-Гросу падёт быстро, — думал он, гася свечи одну за другой, — и это даст мне месяцы, которых в прошлый раз ни у кого не было — месяцы, за которые Мендес получит свои станки, за которые новобранцы успеют пройти хоть какую-то подготовку сверх того, что уже есть, за которые, если повезёт, Митре успеет решить, на чьей он стороне на самом деле, прежде чем это решат за него бразильские штыки на его собственной границе».

Он вышел из зала совета в тёмный, уже спящий коридор дворца, и последней мыслью перед тем, как отправиться на покой, было не о войне и не о картах, а о том простом, тревожном факте, что стрелка часов истории, которую он тщетно пытался придержать все эти недели, теперь неумолимо двигалась вперёд, к точке, минуть которую, он знал это точно, уже не удастся никаким количеством осторожности и расчёта.

Утро следующего дня Дмитрий начал не с бумаг, как повелось за последние недели, а с решения, вызревавшего в нём ещё с памятного смотра: если армии предстояло воевать не числом, а умением, начинать нужно было немедленно, пока время, отвоёванное у истории дипломатией, ещё не истекло.

— Едем на учебный плац, — сказал он Ресквину, встретив генерала в коридоре по пути к завтраку. — Не парадный смотр. Хочу видеть, как готовят новобранцев на самом деле.

Ресквин, явно не ожидавший такой просьбы с утра, чуть замешкался, но кивнул, и час спустя коляска везла их обоих за пределы города, туда, где на утоптанном поле, окружённом наскоро сколоченными бараками, шла обычная, будничная муштра — не для чужих глаз, а для дела.

То, что Дмитрий увидел, подтвердило его худшие опасения ещё до того, как он успел вникнуть в детали. Новобранцы стояли плотными, тесно сомкнутыми шеренгами, локоть к локтю, отрабатывая залповый огонь по команде — тактика, унаследованная от наполеоновских войн полувековой давности, тактика, при которой плотный строй превращался в идеальную мишень для любого противника, вооружённого нарезным оружием и способного расстреливать такие шеренги с дистанции, недоступной для ответного огня гладкоствольных мушкетов.

— Кто учил их этому построению? — спросил Дмитрий, наблюдая, как очередной залп с грохотом и облаком порохового дыма уходит в сторону деревянных мишеней.

— Так учили и меня, ваше превосходительство, и моего отца до меня, — сказал сопровождавший их полковник, явно гордясь отточенностью движений своих подопечных. — Классическая линейная тактика, проверенная временем.

«Проверенная временем, которое закончилось лет тридцать назад, — подумал Дмитрий, чувствуя знакомый холодок профессионального ужаса, с каким инструктор смотрит на грубую, но фатальную ошибку курсанта. — При Курупаити такие шеренги выкашивались картечью за минуты. При Акоста-Ньу этим же построением гнали в бой детей и стариков, потому что больше учить было некому и нечему».

— Остановите учения, — сказал он вслух. — Постройте роту иначе — рассредоточенными группами, не плотным строем, с интервалами в несколько шагов между людьми. И пусть используют любое естественное укрытие на поле — те кусты, те насыпи — вместо того чтобы стоять открыто.

Полковник и Ресквин переглянулись с той же смесью недоумения и настороженности, что Дмитрий уже привык видеть на лицах военных, когда он предлагал что-то, противоречащее их многолетней выучке.

— Ваше превосходительство, рассредоточенный строй лишает нас силы залпового огня, — осторожно возразил полковник. — Вся мощь пехоты — в одновременности удара, в плотности огня.

— Плотность огня бесполезна, если противник расстреливает вас с двойной дистанции прежде, чем вы успеете подойти на выстрел, — сказал Дмитрий, и в этот момент чужая власть, чужой авторитет верховного правителя позволили ему то, чего никогда не позволил бы простой спор, — прямой приказ, не подлежащий обсуждению. — Постройте роту, как я сказал. Я хочу видеть разницу своими глазами.

Разница, показанная на условном учении спустя полчаса — с холостыми зарядами, с обозначенными мелом «потерями» там, где по расчётам должны были лечь пули условного противника, — оказалась настолько наглядной, что даже полковник, поначалу скептически хмурившийся, в конце учения замолчал, вглядываясь в результаты подсчётов с явным изумлением.

— Рассредоточенный строй потерял вдвое меньше «убитых» при том же огневом воздействии, — доложил он, не до конца веря собственным цифрам.

— Это не отменяет пользы плотного огня там, где нужен решающий удар, — сказал Дмитрий, — но учит людей не стоять беззащитной мишенью там, где укрытие спасёт больше жизней, чем красивая шеренга. Введите это в общую программу подготовки — рассредоточение на марше, под огнём, использование местности. Называйте это как угодно — хоть новым порядком построения, хоть личным распоряжением верховного правителя, но введите.

Ресквин, наблюдавший за учением молча, впервые за много недель посмотрел на Дмитрия не с настороженным скепсисом, а с тем выражением, что появляется у профессионала при виде решения, которое он сам мог бы придумать, но почему-то не придумал.

— Откуда вы это знаете, ваше превосходительство? — спросил он тихо, когда они возвращались к коляске. — Такому не учат в военных академиях Европы, насколько мне известно.

— Лихорадка даёт странные озарения, генерал, — сказал Дмитрий с той же полуулыбкой, что уже становилась его привычным щитом от подобных вопросов. — Считайте это одним из них.

К обеду, когда коляска возвращалась во дворец мимо военного госпиталя — длинного, беленого здания на окраине города, — Дмитрий приказал остановиться, повинуясь порыву, зревшему в нём ещё с первого дня, когда он узнал из учебников истории, что не пули и картечь станут главными убийцами в грядущей войне, а тиф, холера и обычная антисанитария, косившие солдат в разы эффективнее любого противника.

Доктор Фокс — тот самый врач, о котором экономка справлялась в первое же утро, — встретил его у входа с почтительным удивлением: верховный правитель редко баловал госпиталь визитами.

— Покажите мне, как здесь лечат раненых и больных, — сказал Дмитрий, входя в длинную, душную палату, где на койках, тесно составленных друг к другу, лежали солдаты с самыми разными недугами — от переломов после учений до лихорадок неясного происхождения.