Дмитрий отложил чашку с горьким местным кофе, к которому за прошедшие недели успел почти привыкнуть, и посмотрел на Элизу внимательнее — за этой невинной на первый взгляд репликой угадывалось нечто большее, чем случайная светская сплетня.

— О чём говорили? — спросил он прямо.

— О тебе, разумеется, — сказала она, и в её голосе, обычно спокойном, за этим завтраком Дмитрий уловил напряжение, которого не было прежде. — Слуги пересказывают обрывками, но суть ясна: недовольство твоей осторожностью растёт, Франсиско, и растёт оно не только в зале совета. Ирасабаль имеет связи среди старых семей, среди тех, кто помнит твоего отца и меряет тебя его мерками. Если такие обеды станут привычными, а не случайными…

Она не договорила, но Дмитрий и без того понял, к чему клонится мысль: недовольство, высказанное открыто на совете, было опасно само по себе, но недовольство, перетекающее в частные разговоры за закрытыми дверями, среди людей, объединённых не служебной необходимостью, а личными и семейными узами, — это было нечто иное, куда более трудноуловимое и потенциально куда более разрушительное.

— Заговор? — спросил он тихо, стараясь, чтобы слово не прозвучало ни слишком встревоженно, ни слишком пренебрежительно.

— Пока нет, — сказала Элиза, качая головой. — Пока это просто разговоры недовольных людей, которые считают, что человек на троне ведёт себя не так, как должен. Но ты сам знаешь, Франсиско, — а если не знаешь, я тебе напомню, — как быстро подобные разговоры могут перерасти во что-то большее, если недовольство не найдёт другого выхода.

Дмитрий молчал, обдумывая услышанное с той же холодной методичностью, с какой прежде оценивал бы разведданные о готовящейся операции противника. Опасность, о которой предупреждала Элиза, была реальной, но природа её отличалась от всего, с чем он сталкивался прежде: не прямой военный вызов, не дипломатическая интрига внешнего врага, а нечто более коварное — эрозия его собственной легитимности изнутри, начинающаяся с обеденных разговоров стариков, помнящих иные времена, и способная, если её не остановить, превратиться в нечто куда более опасное для устойчивости всей его власти.

— Что ты предлагаешь? — спросил он наконец, зная по опыту прошедших недель, что вопрос этот, адресованный ей, был не праздным жестом вежливости, а искренним признанием того, что в вопросах дворцовой политики она разбиралась куда тоньше, чем он сам, даже вооружённый послезнанием.

Элиза чуть помолчала, взвешивая ответ с той же осторожностью, с какой сам Дмитрий взвешивал слова на военных советах.

— Не давить их в лоб, — сказала она наконец. — Диас и его круг — не заговорщики в полном смысле, Франсиско, а просто люди, испуганные переменами, которых не понимают. Прямое давление лишь укрепит их в убеждении, что ты изменился в худшую сторону, что тебя нужно остановить ради блага страны. Лучше — дать им повод увидеть, что перемены работают. Победу, пусть маленькую. Результат, который нельзя будет объяснить одной лишь осторожностью труса.

Дмитрий кивнул медленно, чувствуя, как в голове уже начинает складываться то самое решение, которое, он знал, рано или поздно должно было созреть, — решение, связанное с северной границей, с провинцией Мату-Гросу, о которой говорил на совете Ресквин, с той самой отвлекающей, но символически важной операцией, способной дать армии первую победу, а сомневающимся — то самое доказательство, в котором они так нуждались.

— Ты права, — сказал он, поднимаясь из-за стола с той решимостью, что рождается не из внезапного озарения, а из окончательно созревшей, выстраданной мысли. — Им нужен результат, а не объяснения. Что ж — я дам им результат.

Он посмотрел на Элизу — на женщину, которая за прошедшие недели незаметно для них обоих превратилась из главной угрозы его разоблачения в одного из немногих людей во дворце, чьим советам он доверял безоговорочно, — и почувствовал, как в этом взгляде, продлившемся на мгновение дольше, чем требовала простая благодарность, снова шевельнулось то самое чувство, которого он старательно избегал называть по имени с той самой ночи на веранде.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что рассказала. И за совет.

— Береги себя, Франсиско, — ответила она, и в её голосе прозвучала та же тревога, что и на веранде несколько недель назад, только теперь, кажется, не за него одного, а и за себя тоже, за детей, за тот хрупкий, непонятный ей самой мир, что начал складываться вокруг человека, которого она знала много лет и который теперь, день за днём, становился для неё кем-то одновременно узнаваемым и совершенно новым.

Мендес встретил его в арсенале — не в привычном парадном кабинете, а среди самого производства, куда Дмитрий приехал без предупреждения, повинуясь той же логике, что вела его на учебный плац несколькими днями раньше: доклады на бумаге редко показывали правду так же ясно, как собственные глаза.

— Ваше превосходительство, — сказал Мендес, выходя навстречу из закопчённого, пропахшего металлом и углём здания литейной, — не ждал вас сегодня. Позвольте, покажу, как продвигаются дела, раз уж вы здесь.

Внутри стоял тяжёлый, плотный жар, в котором работали десятки полуобнажённых мастеровых, а в дальнем конце цеха ревела печь, освещая закопчённые стены багровым, дрожащим светом. Дмитрий, привычный к куда более технологичным производствам своего времени, тем не менее сразу оценил размах и организованность увиденного — не хаотичную кустарщину, как он опасался, а вполне налаженный, пусть и ограниченный техническими возможностями эпохи процесс.

— Пушки идём отливать быстрее, чем я рассчитывал, — сказал Мендес, ведя его вдоль ряда готовых стволов, ещё не остывших после формовки. — Двенадцать за последний месяц, все проверены на прочность. Не последнего слова техники, но надёжные, и наши расчёты умеют с ними обращаться.

— А станки для нарезного оружия? — спросил Дмитрий, помня о самом больном месте разговора шестинедельной давности.

Мендес чуть помрачнел, и Дмитрий понял ещё до ответа: здесь новости будут не такими обнадёживающими.

— Пришло письмо из Брюсселя, ваше превосходительство, — сказал он, доставая из внутреннего кармана сложенный листок. — Первая партия станков задерживается — не по нашей вине, а из-за спора между поставщиком и перевозчиком. Обещают отправку через месяц, но при нынешней скорости почты и судоходства это может означать и три месяца до фактического прибытия в Асунсьон.

Дмитрий взял письмо, пробежал глазами убористые строки на французском, которые, к собственному удивлению, теперь читал почти свободно, — то ли усилиями практики, то ли остатками какого-то давнего, ещё университетского знания языка, всплывавшего порой так же неожиданно, как всплывали обрывки памяти самого Лопеса.

— А инженеры, о которых вы говорили в первый день? — спросил он. — Те двое из Буэнос-Айреса.

— Один уже здесь, — сказал Мендес, и в его голосе впервые за разговор прозвучала настоящая гордость, — работает над модификацией литейных форм, чтобы, когда придут станки, мы могли начать производство без лишней задержки. Второй задерживается — семейные обстоятельства, но обещает прибыть к концу месяца.