Ресквин слушал молча, и по его лицу Дмитрий видел: генерал не согласен до конца, но спорить с уже прозвучавшим, взвешенным решением, подкреплённым не только его собственным мнением, но и словами министра иностранных дел, — это было уже не то же самое, что спорить с одиночным капризом больного лихорадкой правителя.

— А если Бразилия не даст нам этого времени? — спросил он всё же. — Если решит покончить с Уругваем одним ударом и тут же развернётся на нас, не дожидаясь, пока мы выберем удобный момент?

— Тогда мы будем готовы, — сказал Дмитрий, глядя на Мендеса. — Потому что пока мы выжидаем удобного момента для политики, мы не перестаём готовить армию и снабжение к тому дню, когда момент этот выберут за нас. Осторожность в дипломатии не означает бездействия в остальном.

Совет разошёлся без единодушного согласия — Ресквин по-прежнему хмурился, явно считая избранный курс половинчатым и рискованным, — но Дмитрий, оставшись один в опустевшем зале, чувствовал не сомнение, а нечто похожее на облегчение первого по-настоящему коллективного решения, принятого не единолично напуганным самозванцем в чужом теле, а хотя бы отчасти — теми, кому предстояло это решение исполнять.

«Время утекает быстрее, чем мне хотелось бы, — думал он, глядя в окно на плац, где снова маршировала утренняя смена караула. — История толкает нас к войне так же неотвратимо, как толкала настоящего Лопеса. Разница пока лишь в одном: я пытаюсь выбрать, когда и как в неё войти, а не бросаться в неё очертя голову, потому что так велела уязвлённая гордость.

Хватит ли этой разницы, чтобы изменить итог, — я не знаю. Но это единственное оружие, которое у меня есть».

Оставшись один в зале совета, Дмитрий не сразу вернулся в кабинет, где его наверняка уже поджидала новая порция депеш.

Вместо этого он вышел на галерею, опоясывающую внутренний двор, — то самое место, куда за минувшую неделю успел выработать привычку заходить в редкие минуты затишья, когда усталость от бесконечного притворства требовала хотя бы нескольких минут тишины среди апельсиновых деревьев.

Двор в этот час был почти пуст — только садовник неспешно подрезал разросшиеся кусты у дальней стены, да где-то за углом слышался смех детей, доносившийся из окон детской. Дмитрий облокотился на перила и позволил себе то, чего избегал делать при свидетелях, — коротко, устало провести ладонями по лицу, чужому, но за неделю успевшему стать почти привычным.

«Одиннадцать дней, — подумал он, глядя на плац за стеной, где всё так же маршировала утренняя смена, — и я до сих пор не свалял дурака настолько, чтобы меня раскрыли.

Уже победа, если вдуматься». Мысль эта была наполовину горькой шуткой, наполовину искренним удивлением: он не рассчитывал продержаться так долго, когда впервые увидел чужое лицо в зеркале.

За спиной послышались лёгкие шаги — не тяжёлая поступь Венансио и не деловитая экономки, а иная, узнаваемая уже по одному звуку.

— Прячешься от бумаг? — спросила Элиза, останавливаясь рядом с ним у перил. Она была в лёгком утреннем платье, без той тщательной европейской укладки, что обычно предваряла выход к столу, — видимо, застала его случайно, по пути из детской.

— Краду пять минут, — признался Дмитрий, и это было чистой правдой, не требовавшей никакой полулжи.

Она посмотрела на него сбоку — тем изучающим взглядом, который за прошедшую неделю успел смениться с настороженного на нечто более сложное, — и облокотилась на перила рядом, глядя туда же, на плац.

— Венансио рассказал мне про сегодняшний совет, — сказала она после паузы. — Что ты не позволил Ресквину продавить немедленную войну.

— Не совсем так, — сказал Дмитрий. — Я просто предложил выбирать время самим, а не позволять Рио выбирать его за нас.

— Это разумно, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на искреннее одобрение, а не дежурную поддержку жены. — Но, Франсиско, я слышу от тебя такие слова уже вторую неделю, и с каждым разом мне всё труднее делать вид, что это просто последствия одной лихорадочной ночи.

Дмитрий промолчал, чувствуя, как знакомое напряжение снова стягивает грудь, — та самая опасность, о которой он думал в первую же ночь: не генералы, не министры, а именно она, с её цепкой, годами тренированной наблюдательностью, оставалась самой уязвимой точкой его положения.

— Я не жалуюсь, — добавила она тише, будто прочитав его тревогу.

— Странно признавать это, но мне нравится тот человек, каким ты стал за эти дни. Осторожнее. Внимательнее к тем, кто тебя окружает.

Только… — она чуть повернула голову, глядя ему прямо в лицо, — иногда, Франсиско, ты смотришь на меня так, будто видишь впервые. Будто заново узнаёшь то, что должен был бы помнить наизусть.

Сердце — чужое сердце, которое он за неделю успел научиться контролировать не хуже собственного — на мгновение сбилось с ритма. Он понимал: любой неверный ответ сейчас мог обрушить то хрупкое равновесие, что удерживало его маску целой почти две недели, — но и очередная полуправда, сказанная слишком гладко, рисковала прозвучать так же фальшиво, как прозвучала бы искренность, к которой он не имел права прибегнуть до конца.

— Может быть, — сказал он наконец, медленно подбирая слова, — после той ночи я действительно смотрю на многое заново. На страну. На войну, которая надвигается. — Он помедлил, потом добавил, не отводя взгляда: — И на тебя тоже.

Это было настолько близко к правде, насколько он мог себе позволить, не переступая черту, — и он видел, как в глазах Элизы промелькнуло что-то среднее между тревогой и той самой робкой нежностью, что появилась на веранде несколько дней назад.

— Тогда я рада, что лихорадка изменила тебя именно так, — сказала она наконец, тихо, — а не иначе.

Она не стала развивать разговор дальше — то ли не желая давить, то ли просто не находя слов, — и через минуту вернулась в дом, оставив Дмитрия одного на галерее с растущим, тревожным осознанием: маска, которую он носил перед двором и генералами, требовала выверенных решений и точных слов. Маска перед этой женщиной требовала чего-то куда более трудного — не просто убедительности, а той степени близости, которую он не мог ни сыграть до конца, ни полностью избежать, не разрушив то немногое доверие, что удалось выстроить за эти дни.

Он снова повернулся к плацу, где утренняя муштра подходила к концу, и заставил себя вернуться мыслями к более простым, более понятным вещам — к депешам, к списку Мендеса, к письму, всё ещё дожидавшемуся ответа из Буэнос-Айреса, — потому что думать дальше о том разговоре означало признать то, чего он сам себе пока боялся сформулировать: граница между притворством и подлинным чувством стиралась быстрее, чем он готов был это допустить.

Интерлюдия

Рио-де-Жанейро, императорский дворец Сан-Кристован.

Дон Педру Второй, император Бразилии, читал донесение из Монтевидео с тем спокойным, почти отстранённым вниманием, с каким привык читать любые бумаги, касавшиеся дел за пределами собственной, слишком разросшейся империи, — вниманием человека, для которого судьба маленьких соседних государств редко значила больше, чем очередная строчка в длинном списке текущих забот.

— Значит, Флорес готов к решительным действиям, — сказал он, не поднимая глаз от листа, обращаясь к министру иностранных дел, ожидавшему у окна с той почтительной неподвижностью, что отличала всех приближённых императора. — А правительство «бланко» в очередной раз просит нас проявить сдержанность.