— Именно так, ваше величество. Асунсьон также выразил обеспокоенность нашей позицией — прислали ноту протеста, довольно резкую по форме, хотя и без прямых угроз.

Педру наконец поднял взгляд — усталый, чуть насмешливый взгляд человека, правившего огромной, разноязыкой империей уже больше двадцати лет и научившегося не принимать всерьёз позы маленьких соседей, чья армия, по всем донесениям военных советников, оставалась технически отсталой, вооружённой оружием прошлого поколения.

— Парагвай, — произнёс он с лёгкой, почти незаметной иронией. — Забавно, что маленькая страна с восемьюдесятью тысячами штыков на бумаге считает себя вправе указывать империи с миллионами подданных, как ей вести дела с собственными соседями.

— Разведка докладывает о некоторых странностях в поведении Лопеса в последние недели, ваше величество, — заметил министр осторожно. — Более сдержанный тон, чем прежде. Наш посланник в Асунсьоне отмечает, что молодой диктатор ведёт себя куда расчётливее, чем можно было ожидать, судя по его репутации.

— Расчётливость маленького человека, внезапно осознавшего размеры окружающего его мира, — отмахнулся император. — Это ничего не меняет. Флорес получит поддержку, какую мы обещали. Уругвай слишком важен для контроля над устьем Ла-Платы, чтобы позволить себе сентиментальность из-за того, что Асунсьон вдруг заговорил дипломатичнее обычного.

Он вернулся к чтению следующей бумаги, давая понять, что разговор окончен, — и министр, поклонившись, вышел, унося с собой то самое донесение о перемене в поведении Лопеса, которое, останься оно предметом более пристального внимания, могло бы дать бразильскому двору куда больше поводов для тревоги, чем короткая пометка на полях доклада.

Буэнос-Айрес, Дом правительства, тремя днями позже

Президент Бартоломе Митре принял парагвайское письмо в своём кабинете поздним вечером, когда большая часть министерств уже опустела, а сам город за окнами погружался в ту особую вечернюю тишину, что позволяла думать без спешки, вдали от вечного шума дневных аудиенций.

Он читал письмо дважды — сначала бегло, отмечая общий тон, затем медленнее, вчитываясь в каждую формулировку с тем профессиональным вниманием юриста и журналиста, каким славился задолго до того, как стал президентом молодой, ещё не до конца объединённой республики.

— Осторожное письмо, — сказал он вслух, обращаясь к министру иностранных дел Руфино де Элисальде, присутствовавшему при этом позднем чтении. — Гораздо осторожнее, чем можно было ожидать от Лопеса. Раньше от Асунсьона исходили либо молчание, либо резкие декларации о защите региональной справедливости, обычно приправленные плохо скрытой претензией на собственную значимость.

— Возможно, диктатор наконец осознал разницу в силах, ваше превосходительство, — предположил Элисальде.

— Возможно, — задумчиво протянул Митре, откладывая письмо. — А возможно, кто-то в Асунсьоне наконец начал играть в игру, а не просто выкрикивать лозунги. — Он побарабанил пальцами по столу, глядя в окно, за которым темнели силуэты городских крыш. — Скажите мне, Руфино, честно: что нам выгоднее — сильная, но предсказуемо враждебная к нашим интересам Бразилия в союзе против Парагвая, или ослабленная войной Бразилия, если Парагвай окажется крепче, чем мы предполагаем?

Вопрос повис в воздухе дольше, чем требовалось для простого риторического упражнения, — Митре умел задавать такие вопросы не ради красноречия, а потому что действительно искал в них ответ, взвешивая интересы страны, чьё собственное положение относительно северного соседа оставалось таким же зыбким, как и положение самого Парагвая.

— Открытый союз с Бразилией против Асунсьона укрепит наши позиции в Уругвае, — сказал Элисальде осторожно, — но и усилит зависимость от доброй воли Рио в дальнейшем. Слишком сильная Бразилия — не меньшая угроза нашим интересам в бассейне Ла-Платы, чем воображаемая угроза со стороны Парагвая.

— Именно, — сказал Митре, вставая из-за стола и подходя к карте, висевшей на стене его кабинета, — карте, удивительно похожей на ту, что тысячей километров севернее в этот самый час изучал человек, чьим именем было подписано только что прочитанное письмо. — Мы не станем спешить с ответом Лопесу. Пусть подождёт. Но и обещания безоговорочной поддержки Рио в их авантюре с Уругваем я тоже давать не намерен — по крайней мере, до тех пор, пока не увижу, как далеко Бразилия готова зайти и что это будет стоить нам самим.

Он замолчал, вглядываясь в тонкую линию, обозначавшую парагвайскую границу — незначительную, казалось бы, деталь на карте огромного континента, — и добавил, скорее для себя самого, чем для министра:

— Странно. За двадцать лет наблюдения за этим маленьким диктаторским домом я не помню случая, чтобы Асунсьон вёл себя настолько… по-взрослому.

Ни Педру Второй в Рио, ни Митре в Буэнос-Айресе не догадывались, разумеется, что осторожность, так удивившая обоих в последних донесениях из Асунсьона, была не признаком внезапной политической зрелости молодого диктатора, а результатом куда более странного, куда менее вероятного стечения обстоятельств — и что решения, принимаемые сейчас в двух этих кабинетах, за тысячи километров друг от друга, уже начинали, пусть медленно и почти незаметно, отклоняться от того курса, что вела бы их к войне, которую помнил лишь один человек на всём континенте, да и то — из будущего, которое, возможно, теперь никогда не наступит в том виде, в каком он его знал.

Монтевидео, президентский дворец.

Президент Атанасио Агирре не спал третью ночь подряд — не столько от тревоги за собственную судьбу, сколько от того гнетущего, всё более отчётливого понимания, что судьба эта уже почти не зависит от его собственных решений. Он стоял у окна своего кабинета, глядя на тёмные силуэты крыш Монтевидео, откуда доносился отдалённый лай собак и — если прислушаться — редкие, тревожные звуки, которые опытное ухо безошибочно распознавало как отголоски ночной перестрелки где-то на дальних подступах к городу.

— Ещё одно поселение перешло на сторону Флореса, — доложил военный министр, входя без доклада, что само по себе служило верным признаком того, насколько привычный порядок вещей во дворце начал рассыпаться под грузом непрерывно ухудшающихся новостей. — В департаменте Сальто. Колонисты, вооружённые бразильским оружием, при поддержке отряда, перешедшего границу якобы для защиты бразильских скотоводческих хозяйств.

Агирре не обернулся сразу, продолжая смотреть в темноту за окном, — усталость последних недель отпечаталась в каждой линии его плотной, ссутулившейся фигуры куда явственнее, чем это допускала президентская должность.

— Якобы, — повторил он с горькой иронией. — Сколько ещё «защиты бразильских скотоводческих хозяйств» нам предстоит пережить, прежде чем в Рио перестанут притворяться, что это не прямая интервенция?

— Из Асунсьона пришла ещё одна депеша, ваше превосходительство, — сказал министр, протягивая сложенный лист. — Парагвайский посланник передаёт: Лопес обеспокоен ситуацией и готов рассмотреть меры дипломатической поддержки, но воздерживается пока от прямых военных обязательств.

Агирре наконец обернулся, беря депешу, и пробежал её глазами с той смесью надежды и разочарования, что успела стать привычной за последние недели переписки с северным соседом. Ещё месяц назад он ожидал от Парагвая совсем иного тона — резких деклараций, возможно, даже прямой угрозы Бразилии, — ибо покойный Карлос Антонио Лопес, а вслед за ним и его сын, всегда охотно выступали в роли защитников региональной справедливости, если это давало повод продемонстрировать собственную значимость перед соседями. Нынешняя же осторожность Асунсьона читалась двояко: то ли как трезвый расчёт, то ли — что тревожило куда больше — как признак того, что даже потенциальный союзник не верит в шансы Монтевидео выстоять и предпочитает поберечь силы для более выгодного момента.