Оставшись один, он не пошёл сразу в кабинет, куда уже понесли, по его распоряжению, кипы донесений. Вместо этого свернул в другую сторону коридора — туда, где, судя по памяти, которая теперь всё охотнее делилась с ним подробностями, находилась личная библиотека и то, что можно было бы назвать домашним архивом.

Комната оказалась небольшой, тесно заставленной шкафами, с одним широким окном и письменным столом, заваленным бумагами в куда более беспорядочном виде, чем в парадном кабинете. Здесь пахло старой кожей переплётов, воском и немного плесенью — неизбежным спутником влажного климата. На стене, единственной свободной от книжных полок, висел большой портрет: грузный пожилой человек с властным, тяжёлым лицом, в мундире, увешанном орденами куда обильнее, чем у самого Дмитрия этим утром.

Он узнал это лицо ещё до того, как память подсказала имя — не потому, что помнил его сам, а потому что было в нём что-то отчётливо фамильное: та же тяжёлая челюсть, та же линия бровей.

«Карлос Антонио Лопес, — всплыло знание, на этот раз не чужой памятью, а собственным, историческим. — Отец. Первый настоящий диктатор Парагвая, тот, кто закрыл страну от внешнего мира, тот, кто выстроил её экономику почти в одиночку — и тот, чья смерть меньше двух лет назад оставила сыну не просто власть, а невыносимую тень, из-под которой нужно было доказывать право на трон каждый день».

Дмитрий подошёл ближе к портрету и долго стоял, разглядывая нарисованное лицо, чувствуя, как из глубины памяти, которую он делил с настоящим Лопесом, поднимается что-то вроде эха застарелой, въевшейся в кости обиды. Отец не верил в него. Отец до последнего дня считал сына недостаточно жёстким, недостаточно решительным, слишком падким на европейские манеры и парижский лоск, привезённый из долгой дипломатической поездки. И сын — тот, чьим телом Дмитрий теперь владел, — всю жизнь горел желанием доказать обратное: что он не слабее, не мягче, что он способен быть таким же — если не более великим — правителем.

«Вот, значит, откуда растёт корень катастрофы, — подумал Дмитрий, опускаясь в кресло у стола. — Не просто амбиции политика. Уязвлённое самолюбие сына, всю жизнь пытавшегося перерасти тень отца самым простым и самым страшным способом — войной и славой».

Эта мысль тревожила больше, чем всё остальное, случившееся за последние сутки. Потому что если катастрофа коренилась не только в политических обстоятельствах — конфликте в Уругвае, амбициях Бразилии, — а в самой психологии человека, чьё тело он теперь занимал, значит, недостаточно было просто принимать другие решения. Нужно было быть другим человеком. А это означало, что рано или поздно разница станет заметна всем, кто знал Лопеса достаточно близко.

Он придвинул к себе стопку бумаг на столе — личные письма, черновики, какие-то финансовые записи имений — и начал читать, теперь уже безо всякого труда, полностью владея языком. Почерк был порывистым, местами почти нечитаемым от спешки, и чем дальше Дмитрий вчитывался, тем яснее вырисовывался образ человека, каким Франсиско Солано Лопес был до этого утра: тщеславный, обидчивый, обожавший внешние атрибуты величия — мундиры, ордена, титулы, — но при этом, что удивило Дмитрия, отнюдь не глупый. В письмах то и дело мелькали трезвые наблюдения о состоянии армии, о зависимости страны от иностранных технологий, о необходимости модернизации — мысли человека, который по-своему заботился о будущем Парагвая, просто видел это будущее исключительно через призму собственного величия.

«С таким человеком можно работать, — подумал Дмитрий, откладывая письма. — Если я и правда унаследовал не только его тело, но и часть его памяти, часть его рефлексов — значит, где-то в глубине этой личности есть основа, на которую можно опереться. Вопрос в том, что я сумею вырастить на этой основе — то же самое чудовище, которое сожгло бы страну дотла ради собственной славы, или что-то другое».

Дверь библиотеки неожиданно приоткрылась без стука — и на пороге возникла та самая экономка, что будила его утром.

— Простите, ваше превосходительство, — начала она, но тут же осеклась, увидев его в этом кабинете, куда, судя по её удивлённому лицу, он не заглядывал уже давно. — Документы, которые вы просили, уже в кабинете. И министр иностранных дел ждёт внизу.

Дмитрий кивнул, поднимаясь, — и тут же почувствовал, как непривычно тяжело далось это простое движение. Тело, унаследованное вместе с властью, оказалось грузным, рыхлым, совершенно не тем инструментом, каким он привык распоряжаться. Спина после долгого сидения отозвалась тупой болью, а когда он на секунду задержался у двери, чтобы перевести дух, обнаружил, что даже это лёгкое усилие сбило дыхание.

«Час от часу не легче, — подумал он с досадой профессионала, для которого собственное тело всегда было главным рабочим инструментом. — Тридцать шесть лет тренировок — и всё это осталось на другом континенте, в другой жизни. Здесь у меня тело человека, который ест роскошно, двигается мало и, судя по всему, ни разу в жизни не отжимался от пола».

Мысль эта, при всей своей неуместности в такое утро, отчего-то развеселила его — первая едва заметная улыбка, которую он позволил себе за минувшие сутки. Что ж, если ему предстояло провести в этом теле не один год, разумно было начать приводить его в порядок при первой возможности. Позже. Сначала — министр, донесения, война, которую предстояло не допустить или хотя бы обуздать.

Спускаясь по широкой лестнице, ведущей в парадную часть дома, Дмитрий поймал своё отражение в высоком, в человеческий рост, зеркале на лестничной площадке — и на этот раз задержался перед ним куда дольше, чем позволяли приличия и время.

Из зеркала на него смотрел человек, чьё лицо уже не казалось совершенно чужим, как минувшей ночью. За несколько часов он успел выучить это лицо — не как маску, которую нужно удерживать усилием воли, а как нечто, начинающее срастаться с его собственным ощущением себя. Тяжёлый подбородок, тёмные, чуть навыкате глаза, усы, за которыми угадывалась привычка покручивать их в минуты раздумья, — всё это оставалось лицом Франсиско Солано Лопеса. Но за этим лицом теперь стоял не только он.

«Кто я теперь? — спросил себя Дмитрий, глядя в собственные — чужие — глаза. — Дмитрий Орлов, надевший чужую личину? Или Лопес, в которого вселился чужой разум и чужая память? Где заканчивается один и начинается другой?»

Ответа не было — да и не могло быть так рано, на второй день этой немыслимой новой жизни. Но сам вопрос, заданный себе прямо, без утешительных иллюзий, показался Дмитрию важным шагом. Он понимал: чем дольше он будет жить в этом теле, пользоваться его памятью, его языком, его рефлексами, — тем труднее будет провести чёткую границу между собой прежним и человеком, которым он постепенно становится. И, возможно, именно в этом смешении, а не в чистом сохранении себя прежнего, лежал единственный шанс не просто выжить здесь, а действительно чего-то добиться.

«Хорошо, — сказал он своему отражению уже вслух, тихо, одними губами. — Значит, будем разбираться на ходу. Но одно я знаю точно: что бы ни творилось у меня внутри головы, полмиллиона человек в этой стране не должны заплатить жизнью за то, что их правитель однажды слишком хотел кому-то что-то доказать».

Он поправил портупею, расправил плечи — насколько позволяла непривычная грузность чужого тела — и, оставив за спиной зеркало и вопросы, на которые пока не было ответа, пошёл вниз, навстречу министру иностранных дел, донесениям из Монтевидео и первому по-настоящему осознанному дню своего нового, невероятного и пугающего существования.