Мы шли может десять минут. Воздух становился гуще, темнее, словно сам лес не хотел отдавать свою добычу. И тогда тень Малькута замерла.

Впереди, укрытая от чужих глаз листьями папоротника неподвижно лежала Азалия. Маленькая и неестественно хрупкая. Лицо заляпано грязью, на щеке — ссадина. Одна рука закинута за голову, пальцы сжаты в кулачок.

Я навис над ней, и что-то внутри меня сжалось в тугой, болезненный комок ярости. Не из-за нее. Из-за этого места. Из-за ее беззащитности. Из-за того, что кто-то посмел… что-то посмело…

Наклонившись, я поднял ее. Она была легкой, как пушинка, и холодной.

— Жива? — тихо спросил Регори.

В его голосе не было насмешки, лишь сдержанный профессиональный интерес.

— Да.

Я понес ее обратно к карете, чувствуя, как ее головка безвольно болтается у меня на плече. Малькут кружил вокруг нас, его тревожное шипение было единственным звуком, нарушавшим давящую тишину леса.

Несносное маленькое бедствие. Какой черт понес ее в лес? И какая тварь посмела ее тронуть?

Раздражение во мне росло.

Добравшись до экипажа, я уложил Азалию на сиденье и сел рядом. Регори разметился напротив, и его взгляд с неподдельным интересом занял на моем лице.

В глазах кронпринца был вопрос, на который я не имел ответа.

Карета тронулась.

— Я бы ни за что себе этого не простил, если бы пропустил такое зрелище… — начал Регори с притворной легкостью.

Я метнул в него взгляд, полный тихой ярости, приказывая молчать.

— Зачем ты увязался за мной, напомни?

— Ты весь вечер места себе не находил, а потом подорвался, как ошпаренный, не сказав ни слова и даже призвал своего демона, — он не отводил глаз, наслаждаясь моментом. — Если снег выпадает посреди жаркого лета, такое просто нельзя оставлять без внимания. Нужно же мне было узнать, что так встревожило моего верного поданного.

Регори говорил слишком много. Слишком громко. Нарушая тишину, которая была мне необходима, чтобы обдумать этот… инцидент.

Карета резко подпрыгнула на кочке. Тело Азалии покатилось к краю сиденья. И моя рука сама потянулась, жестко придержав ее, не дав упасть. Прикосновение к холодной ткани ее плаща вызвало новую волну раздражения.

— Ровнее! — резко бросил я, обращаясь к Малькуту, управлявшему конями.

— Простите, хозяин… — донесся испуганный ответ.

— Чудеса… — продолжил Регори, и в его голосе уже звенел неподдельный восторг. — Серьезно, заплати мне кто-то миллион золотых, я бы все равно не поверил в это, если бы не увидел своими глазами.

— Раздражаешь. Помолчи или будешь добираться до города пешком.

— Ты даже не отрицаешь… — пробормотал он себе под нос, и я увидел, как уголки его губ задрожали от сдерживаемого смеха.

Я отвернулся, глядя в темное окно, но видел лишь отражение — свое лицо, искаженное непонятной самому мне гримасой, и ее бледный профиль на моих коленях. Мое внимание на ней было слишком заострено, чтобы я не заметил, как ее дыхание изменилась.

Она пришла в себя, но решила продолжать играть в труп.

— Вставай, — приказал я ей, злясь и на себя, и на нее за этот бессмысленный порыв, заставивший меня бросить все свои дела и помчаться за ней в лес.

Ей лучше бы упасть на колени и начать извиняться со слезами на глазах. Или затрястись от страха. Как она посмела снова потревожить мой покой? Вынудить проявить эту… слабость?

Но у этого ходячего хаоса, конечно же, было свое мнение на этот счет. Вместо того чтобы отстраниться, она кинулась ко мне, обвивая мою шею своими цепкими руками, прижимаясь всем телом.

— Братик, я так испугалась! Я так рада, что ты нашел меня!

— Отцепись от меня, — произнес я сквозь зубы, чувствуя, как по спине пробежала холодная волна. Не отвращения. Раздражения. Сильного, острого, почти болезненного.

Но я не оттолкнул ее. Не потому что не мог. А потому что… ее реакция была непредсказуема. Любое действие могло спровоцировать новый виток этого абсурда.

— Нет! — Азалия прижалась еще сильнее, и ее шепот прозвучал прямо у моего уха, влажный и настойчивый. — Не хочу отпускать. С тобой мне не страшно!

— Одумайтесь, юная сейра! — фыркнул Регори. — Это ли нужно говорить одному из самых опасных людей империи!

Даже и не думав послушать весьма трезвое замечание кронпринца, она лишь обхватила меня сильнее.

— Братик, спасибо. Я очень тебя люблю. Ты злишься на меня?

Любишь. Опять это слово.

— Такая очаровательная малышка, — посмеиваясь, продолжил Регори. — Ридрих, она мне нравится. Азалия, станешь моей сестренкой?

Воздух в карете застыл. Слова повисли, как лезвие на нитке. И что-то внутри меня — холодное, острое и абсолютно иррациональное — сдвинулось с места. Не гнев. Не раздражение. Нечто более простое и древнее. Примитивное утверждение права.

Моя.

Она — моя. Моя проблема. Мой хаос. Мой эксперимент.

Только мой.

Малькут отреагировал моментально, остановив карету.

— Выходи.

Регори фыркнул, все еще не понимая серьезности момента.

— Ты серьезно? Да, брось. Я же просто…

Я медленно повернул к нему голову, и наконец встретил его взгляд.

— Сейчас же.

Он замер, и его ухмылка наконец сползла с лица, уступая место холодному недоумению и первой искорке… опаски.

— Перестань, ночь на дворе. Мы посреди леса, как я по-твоему должен…

— Мне все равно. Я говорил тебе помолчать. Выходи.

Регори задержался на секунду, его глаза метались между мной и Азалией, пытаясь понять, что именно он сказал не так. И по его лицу расползлась глуповатая улыбка. Он понял. И за это мне захотелось расчленить его на месте.

Поднявшись и ворча для виду, он покинул карету.

— Я вообще-то будущий император! Одумайся! — крикнул он, явно наслаждаясь ситуацией.

— Я знаю, — ответил я, не повышая тона.

Именно поэтому Регори был еще жив.

Карета тронулась. Тишина внутри стала густой, насыщенной, как будто после грома.

Азалия притихла на своем месте.

— Ты… сильно злишься на меня? — ее голос был тише шепота.

Я сжал челюсти, не желая признавать эту абсурдную, глупую эмоцию, которая заставляла меня вести себя, как последний идиот.

— Я не злюсь.

Потому что злость — это эмоция. А то, что я чувствовал, было холодным, кристально ясным знанием. Знанием того, где проходила граница того, что принадлежит мне.

И она, по всей своей нелепости и абсурдности, оказалась внутри этой границы.

— Братик, прости, что я была такой безрассудной, просто… Я читала в одной книжке, что в лесу живут феи! И мне показалось, что я услышала их пение и пошла проверить, но потом заблудилась и…

Она несла какую-то околесицу., неся какую-то околесицу про фей и пение. Ее голос, все еще слабый, резал слух своей фальшивой наивностью. Я слушал, вполуха, отмечая провалы в логике, несостыковки. Ложь была настолько примитивной, что это заставляло задуматься: она считала меня дураком? Или это была какая-то странная, изощренная форма пытки?

— Я не хотела заставлять тебя нервничать или причинять неудобства… Ты…

— Ты должна запомнить несколько правил, — перебил я ее.

Она замолчала, уставившись на меня своими синими глазами. В них читалась не столько боязнь, сколько… любопытство. Как будто она изучала мою реакцию, записывая каждую деталь в какой-то дурацкий дневник наблюдений.

— Ты не должна покидать дом без сопровождения. До наступления темноты ты должна возвращаться. И если ты еще раз поступишь так безрассудно, я запру тебя в одной из клеток в кормушке.

Я вложил в последние слова весь ледяной ужас этого места, весь тот страх, который должен был пронять ее до костей.

Она вздрогнула. Хорошо. Наконец-то адекватная реакция. Но уже через мгновение ее лицо озарила та самая дурацкая, сияющая улыбка.

— Поняла, братик!

Азалия безнадежна.

Она выдержала паузу, делая вид, что обдумывает, а затем задала вопрос, который отозвался в висках головной болью.