Тогда Сафа-Гирею пришлось бежать. Эта рана всё ещё кровоточила в его гордом сердце. Под покровом ночи, бросив казну и жён, с горсткой преданных нукеров он уходил тайными тропами на юг, спасая свою жизнь. За его спиной в Казань въезжал московский ставленник — касимовский царевич Джан-Али, которого местная знать и русские летописи насмешливо перекрестили в Яналея, подчёркивая его подчинённость. Безвольный, тучный, угодливый раб московского князя сел на трон Гиреев.

Четыре долгих года изгнания, незаживающей раной отпечатались в сердце бывшего правителя. Сафа-Гирей скитался по пыльным ногайским степям, пил горький кумыс чуждого гостеприимства в улусах Мамай бия. Он спал на голой земле, кутаясь в войлочный плащ, и каждую ночь смотрел на холодные звёзды, принося клятвы мести. Он не просил милостыни — он плёл сеть. Он убеждал ногайских беков, сулил им золото Москвы и рабов, разжигал их алчность. Он сблизился с могущественным ногайским бием Юсуфом, дочь которого Сую выдали за Джан-Али, но у молодожёнов, что-то не срослось. При этом, выдавать дочь обратно к отцу, в Казани, отказались, чем нанесли ему смертельную обиду.

И тут его час настал. В тысяча пятьсот тридцать пятом году, когда великого князя Василия уже не было в живых, а в Москве правила молодая вдова Елена, Казань устала от безвольного Яналея. Город, чья казна пустела без доходов от грабежей, вновь позвал своего истинного повелителя. Сафа-Гирей вернулся не просителем. Он вернулся во главе закованной в железо ногайской и крымской конницы. Яналей был изрублен заговорщиками, спонсированными Юсуфом, а Сафа-Гирей, въехав на коне в залитый кровью дворцовый двор, сполна напоил свой клинок кровью тех, кто некогда его предал.

С тех пор прошло три года. Три года он железной дланью выкорчевывал промосковскую крамолу, выжигал целые роды, казнил послов и бросал вызов Москве. И Елена Глинская, эта литовская волчица, пыталась усмирить его. Она собирала полки, строила крепости, готовила большой поход, дабы навсегда стереть непокорную Казань в порошок. В нынешнем, тысяча пятьсот тридцать восьмом году, огромная судовая рать русов должна была спуститься по Волге, неся смерть его юрту.

Но Аллах Милосердный рассудил иначе.

Сафа-Гирей опустил чётки на шёлковый ковёр и взял в руки лежащие перед ним на низком столике свитки. Пергаменты, испещрённые славянской вязью, и грамоты на чагатайском языке, доставленные его верными соглядатаями из самой Москвы.

Литовская волчица издохла.

Свершилось то, о чём он молил Всевышнего: яд пресёк жизнь регентши. Когда первые вести достигли Казани месяц назад, хан велел резать баранов и устроил великий той для своих мурз. Он знал: смерть правителя в Москве, как и в любой другой стране, всегда означает одно — смуту. Бояре, эти алчные бородатые псы, вцепятся друг другу в глотки, деля казну и власть подле трона малолетнего щенка. А значит, великий поход на Казань отменяется. И впрямь, тайные лазутчики доносили, что русские полки, уже стянутые к Коломне, Нижнему Новгороду и Мурому, встали. Воеводы медлили, не получая ясных приказов из взбудораженной столицы, а суда и вовсе отозвали, чтобы они не гнили понапрасну. Врата Руси стояли распахнутыми.

Но новые вести, доставленные загнанными гонцами на этой неделе, заставили хана нахмуриться.

Он развернул последний свиток, перечитывая донесение, от которого веяло безумием. Шпион клялся именем Пророка, что семилетний князь Иван не стал игрушкой в руках бояр. Что отрок, уединившись в храме, сотворил великие чудеса. Что он исцелил глухого брата единым прикосновением, что он проклял знатного мурзу так, что тот лишился дара речи. Что он заставил толпу ползать пред ним в пыли, а после, в мёртвом соборе, заговорил голосом своего предка из могилы, заставив гордых бояр целовать хладный камень и рыдать от ужаса.

Сафа-Гирей фыркнул, брезгливо отшвырнув пергамент.

Глупцы. Невежественные, погрязшие во тьме гяуры.

Будучи человеком образованным, выросшим под руководством образованных устазов, он был знаком с трудами арабских учёных и суфийских мудрецов. Так что, хан питал глубочайшее отвращение к подобным россказням. Его губы искривила презрительная усмешка.

— И творят они себе богов из людей смертных, — пронеслось в его мыслях. — Забыли они слова Писания.

Хан прикрыл глаза, и в его памяти ясным, непреложным светом всплыли суры Священного Корана.

«Поистине, Аллах не прощает, когда к Нему приобщают сотоварищей, но прощает все остальные грехи, кому пожелает. А кто приобщает к Аллаху сотоварищей, тот впал в глубокое заблуждение»*

(*Сура Ан-Ниса, 116).

Ширк. Величайший и самый мерзкий из грехов. То, что творили сейчас в Москве, было чистым, незамутнённым многобожием. Они возвели малолетнего щенка в ранг божества, приписали ему власть над исцелением и карой, коей обладает лишь Творец сущего. Разве не сказано: «Скажи: „Не властен я принести себе ни пользы, ни вреда, если только того не пожелает Аллах“»?

Если отрок творит неведомое, если заставляет слепых прозревать, а старцев неметь, то источник сей силы ясен всякому правоверному. Это козни Шайтана. Иблис, проклятый и побиваемый камнями, нашёл себе податливый сосуд в лице сего московского выродка, дабы ещё глубже ввергнуть неверных в пучину заблуждения и подготовить их души к геенне огненной.

Аллах Велик и Мудр. Он ослепил сердца врагов Истины. Заставил их падать ниц перед демоническим отроком, отнял у них разум, дабы они сами, своими руками разрушили собственное государство. Вместо того чтобы крепить заставы и ковать мечи, они бьют поклоны и целуют камни.

Сафа-Гирей поднялся на ноги. Его статный силуэт тёмной тенью пересёк покои. Он подошёл к окну, вдыхая горячий воздух.

Аллах явно на стороне правоверных. Он не просто отвёл угрозу похода от Казани. Он даровал Казанскому юрту небывалую возможность пощипать перья из хвоста Шайтана, собрать богатую жатву там, где ныне царит мистический бред и страх.

К тому же, экономика юрта требовала немедленных действий.

На восточных рынках творилось нечто невообразимое. Спрос на живой товар — ясырь — взлетел до небес. Купцы из далёкой Бухары, из Хивы, из персидских земель прибывали в Казань с сундуками, полными звонких дирхемов и полновесного серебра. Им нужны были рабы. Крепкие мужчины для работы на полях и в каменоломнях, светловолосые женщины для гаремов богатых беков, дети для воспитания покорных слуг.

В прежние годы львиную долю этого рынка обеспечивал Крымский юрт, чьи неисчислимые орды регулярно опустошали южные пределы Руси, Польши и Литвы. Но в этом, тысяча пятьсот тридцать восьмом году, ситуация переменилась в корне.

Крымчаки в этом году в набег не пойдут. Великие шляхи оставались свободными.

Это означало, что любые невольники, захваченные в этом году, будут проданы не просто с выгодой, а втридорога. Рынки в Астрахани и Бахчисарае истосковались по свежему ясырю. Если Казань нанесёт удар сейчас, она заберёт всё серебро востока себе.

Хан повернулся к дверям.

— Позвать ко мне беков! — его голос, резкий и гортанный, эхом разнёсся по анфиладе комнат. — Созвать Диван! Пусть явятся Чура Нарык, Али-Акрам, Булат-бек! Всех темников ко мне!

Чура был главным представителем воинствующих карачи-беков, по отцу из рода Аргын, что в переводе означает «древний», по матери из рода Тама, что произошёл из отрядов древних хранителей границ и усмирителей покорённых земель.

Али-Акрам, возглавлял ногайское крыло в Казани, сын Юсуф бия и брат Сую, которую в городе, за её красоту, прозвали Суюмбике. Хан взял её в жены, когда вернулся на трон и был полностью согласен с оценкой горожан.

Булат-бек, возглавлял второе крыло карачи-беков, что питали любовь к Москве. Являясь выходцем из рода Ширин, он имел немало сторонников в Казани, что заставляло хана считаться с ним, но при этом искать только повода, чтобы уничтожить столь опасного бека.

К исходу дня в просторной палате, устланной кошмами, собрался цвет казанской знати.