Его ладонь обхватила шею и безжалостно давила. Снаружи уже грохотали первые залпы салюта.

— Нагреть меня хотела? Ну что, получилось? А?

— Ты мне больно делаешь! Пусти!

— Больно? — запах дорогого алкоголя мешал дышать, я пыталась сопротивляться, но Филипп был сильнее. — Сука! Она мне про боль говорит! Больно?! Больно, малыш, это когда у тебя землю с потенциалом в двести лямов зеленых уводят – вот это больно! А ведь я тебя по-хорошему просил, Кира!

Моё лицо практически влеплялось в стену, я почувствовала, как вторая рука Стрежинского начала задирать подол. — Сейчас узнаешь, что такое настоящая боль, Кирочка!

— Прошу тебя, Фил! Не надо! Я не понимаю, про какую землю…

— Заткнись! Заткнись, шлюха жирная! — Филипп ухватил меня за волосы и оттянул голову назад.

— Нас увидят!

— Вот будет сюрприз для твоего Степанова, да?! Двое любовников трахаются под новогодний салют! Бинго! О, попка гладкая какая...

Взвизгнула молния на гульфике. Заломив мне руки за спиной, Фил сильно кусал шею. Залпы стали чаще, к звукам салюта добавились крики гостей.

— Я тебя посажу!

— Да? Попробуй!

— Нет, пожалуйста! Нет! Филипп!

— Не ори, овца, хуже будет!

ГЛАВА 9

Это было как в страшном сне, правда. Расхожее выражение сейчас стучало каждым своим слогом в виски. Ткань трусиков натянулась и больно врезалась в кожу, порвать их у Фила не получилось, и тогда он просто сдвинул кусок шелка в сторону.

— Отпустите женщину!

Из-за слёз я не видела, кто говорит, не узнавала голоса – прокручивала все варианты скандала, который вот прямо сейчас разразится.

— Дружище, вали, а! Не мешай!

Звук удара, рывок, от которого я отлетела в сторону, ещё удар, ещё. Двое мужчин молча били друг друга. Фил отступил, наверное, протрезвел, вспомнил, где находится, узнал нападающего.

— Ладно! – он поднял руки вверх и отошел на безопасное расстояние. — Так и сказал бы, что сам её шпилишь, мне не жалко.

— Кира, как ты? — Виктор Коссига присел рядом. — Где-то болит?

— Кто-то ещё видел?

— Я могу свидетельствовать. Я вызываю полицию, а ты умойся пока.

— Нет! Умоляю, нет!

— В каком смысле?! Это было насилие, Кира! Такое нельзя… — акцент Коссиги стал заметнее.

— Прошу тебя, прошу! Не надо полиции, ничего не надо!

— Успокойся, стай кальма!

— Ты ведь не скажешь никому, да?

— Нет, мио кариссимо, никому!

— Спасибо! Как я выгляжу?

— Распусти волосы. Умойся. Скажешь своему… Степанову, что упала. Похоже.

Лёшка весело с кем-то болтал, явно не обратив внимание на мое слишком долгое отсутствие. Вот и открыта первая страница нового календаря, Кира, а ты вязнешь в своем прошлом.

— Сладкая, я уже попрощался с родителями, отец недоволен, но мать настаивать не стала. Ты ей нагрубила? Кира?

— А?

— Ты что? Ты странно выглядишь… Плакала?

— Упала очень больно, все из-за платья этого дурацкого!

— Ну вот как так? На пять минут отпустил. Так, едем в больницу!

— Поехали лучше домой.

— А оливье твоей мамы?

— Завтра нагрянем. Я очень устала и… Поехали домой.

В люксовом такси пахло кофейным ароматизатором. Водитель изредка бросал на нас с Лешей внимательные взгляды: наверное, мы казались ему разругавшейся на вечеринке парой. Однако тройной тариф с тремя нулями не позволял мужчине открыть рта. Вот и славно, вот и не лезь, без тебя тошно!

— Я хочу лечь, очень устала, — повторила спасительную мантру, входя в квартиру, и Лёша нахмурился.

— Все, вызываем скорую! Ты же головой ударилась, сама говорила! У тебя сотрясение, Кира! Ты бледная! Не тошнит?

— Тошнит! Меня тошнит! — взвизгнула я. — От всего тошнит, от семейки твоей, от этих индюков!

— Кир…

— Не трогай меня! — совладать с истерикой не было никаких сил. — Нет у меня никакого сотрясения! Я хочу спать!

— Да ложись, кто тебе не даёт?! Ложись! Я перед телеком посплю. Завтра во сколько едем?

— Завтра?

— Оливье к твоим доедать, — Лешка старался изо всех сил, и от этого было ещё гадостнее.

— А… давай часиков в десять.

— Хорошо. Да блин, кому не спится в ночь глухую? — он шагнул в коридор и сунул руку в карман куртки, достав забытый сотовый.

Я вошла в ванну. Стояла. Смотрела. Не узнавала себя. Что не так, Кира? Ты любишь Лёшу, но врешь ему, разве это любовь? Или любовь? Ведь ты его бережешь от неприятных вещей? Господи, как я докатилась до откровенной лжи? Расстегнула платье, бережно свернула, положила на стиральную машину. У Лизы этой противной нет в ванной комнате стиральной машины, у нее там ротанговое кресло, поднос со свечками и окно в сад. Ну, или телевизор. Они все выросли в достатке, у них другая система мер и весов.

Душ смывал лишние мысли, теплый ласкающий, он прошелся по шее, спине, ягодицам, стирая липкие следы мерзавца Стрежинского. Пусть горит в аду, ублюдок!

Замоталась в халат и неслышно прошла в гостиную – уж больно тихо в доме. Пока мылась, Лешка уснул, наверное, но оказалось, что Степанов сидит и пялится в экран смартфона как подросток.

— Иди сюда, — глухой голос, глаз не поднимает.

— Что такое?

— Смотри, — протягивает мне телефон.

На экране я. Сегодня. Возле туалета на первом этаже. Платье задрано, трусов не видно, Фил пристраивается сзади. Кто это снимал? Как? Наших голосов не слышно – только звуки салюта, но со стороны кажется, что нет никакой борьбы, что моя голова запрокинута в порыве страсти, лица особо и не видно, кто мужчина – непонятно. Так не бывает… Так не должно быть.

— Дальше смотри, — Леша сует руки в карманы, застывает в фирменной Степановской стойке у искусственной, еще из нашего с Иркой детства, елки.

Второе видео то самое, из травмирующего прошлого, но к нему приложил руку талантливый монтажер, уж в этом я не сомневаюсь: приятная музыка, у Фила мелькает лишь тело и гениталии, не опознаешь; только мое расслабленное лицо крупным планом, и вся мерзость, которую он со мной творил тогда, несколько лет назад, когда я чуть не...

— Кто это прислал? — неожиданно хладнокровно спрашиваю Алексея, и он так же холодно отвечает.

— Скрытый номер.

— Понятно.

— Сделаешь мне минет по-быстрому?

— Что?!

— Давай, не ломайся. Запретов ведь нет, да, Кир? Для других нет запретов! Только для меня! «Леша не надо, я так не хочу!» Классно, наверное, делать из меня дурака?

— Ты всё не так понял! — слова вылетают сами собой, но я осознаю, что это не то, что следовало сказать. Совсем не то!

— Да? — в Лешкиных глазах сверкают слезы, и мое сердце рвется на части.

— Да. Меня зажали сегодня возле туалета, но ничего не было, меня… Там был еще один гость… Они дрались. Я не стала тебе говорить, боялась… Ты ведь выпил, мог бы…

— Кто?

— Что кто?

— Кто тебя имеет на видео?

— Меня никто на первом видео не имеет, это была попытка изнасилования.

— Одевайся!

— Зачем?

— Поедем полицию подавать заявление. Раз была попытка.

— Хорошо. Поедем.

Срываюсь с места и начинаю лихорадочно сушить голову, как будто и правда собралась в полицию.

— Так это он, да? Стрежинский?

— О чем ты? – держу фен перед собой, потому что кажется, что Лешка сейчас ударит зажатым в руке смартфоном.

— Я тут просто сравнил. Это его печатка. Видишь? И костюм. Зенья. Хороший бренд, средненький.

— Лёш, ты…

— Неправильно понял? Опять?

— Нет…

— Нет? Так я правильно понял?

— Нет, Лёш!

— Ты бы определилась сперва. Тяжело так, Кир. Очень тяжело. Я запутался. Теперь даже минет не поможет.

— Я врала не потому, что…

— А почему? — тон Степанова стал издевательски ласковым.

— Боялась, что ты что-нибудь сделаешь Филу, и …

— Филу? Ты так его называешь, да? Фил. Интимно. Фил – это круче, чем Лёшка, соглашусь. Значит, брюлики тоже от него?

— Какие брюлики?

— Которые ты на себя сегодня нацепила. Мать мне мозг взорвала стоимостью этой… китайской подделки. В чём-чём, а в камушках и брендах она разбирается.