Несколько секунд он смотрел в бумаги, не поднимая взгляда. Марина смотрела на него — изучающе, не стесняясь, потому что он пока не смотрел на неё и потому что ей было важно понять с кем она имеет дело. Пятнадцать лет рядом с Игорем научили её читать людей по деталям — как держат ручку, как сидят, куда смотрят когда думают. Игорь, например, всегда смотрел чуть в сторону когда формулировал что-то чем хотел манипулировать. Как будто читал с невидимого суфлёра.

Этот смотрел в бумаги. Просто читал.

— Марина Андреевна, — сказал он наконец, — я буду задавать вам вопросы относительно деятельности вашего мужа, Соколова Игоря Владимировича. Ваши ответы будут запротоколированы. Вы имеете право на присутствие адвоката — он здесь. Вы имеете право не отвечать на вопросы которые считаете самоинкриминирующими. Всё понятно?

— Да.

— Хорошо.

Он поднял взгляд.

И Марина — которая только что думала что готова, что Светлана Юрьевна её подготовила, что она знает как это работает — на долю секунды забыла что хотела сказать. Не потому что испугалась. Просто взгляд у него был такой — прямой, внимательный, без обычной следовательской подозрительности — что она не сразу нашла что с ним делать.

Потом нашла. Просто ответила взглядом.

Вопросы шли методично — спокойно, без нажима, один за другим.

Как долго замужем. Марина ответила. Участвовала ли в бизнесе мужа. Нет. Знала ли о компаниях которые он основывал. Знала что они есть, деталей не знала. Подписывала ли документы. Иногда. Какие именно. Не знала — он говорил что бухгалтерия, она подписывала.

На этом месте Громов поднял взгляд от бумаг.

— Вы подписывали документы не читая их.

— Да.

— Почему?

Марина смотрела на него. Вопрос звучал нейтрально — не как обвинение, просто вопрос. Но внутри у неё что-то сжалось — не от страха перед следователем, от чего-то другого. От того что это почему — простое, в три буквы — было вопросом не о документах. Было вопросом о пятнадцати годах. О том как она жила. О том какой она была.

— Потому что доверяла мужу, — сказала она.

Громов смотрел на неё секунду. Потом написал что-то в протоколе.

— Он просил вас подписывать?

— Иногда просил. Иногда просто приносил и говорил что нужно срочно.

— И вы не спрашивали что именно подписываете.

— Я спрашивала один раз. — Это она вспомнила только сейчас — давно, в первый или второй год. Спросила про какой-то договор, Игорь поморщился — не грубо, вежливо — и сказал это сложно объяснять, ты всё равно не разберёшься, просто подпиши. И она подписала. И перестала спрашивать. — Он сказал что это сложно и не нужно вникать.

— И вы приняли это объяснение.

— Да.

Громов снова написал что-то. Марина наблюдала за тем как он пишет — коротко, без лишних движений, как человек у которого рука привыкла к этой работе. Почерк мелкий и разборчивый — она видела это с обратной стороны, буквы проступали через бумагу.

— Марина Андреевна, — сказал он, не поднимая взгляда, — вы можете вспомнить конкретные случаи подписания документов? Места, обстоятельства?

— Один раз в машине. Вечером, у ресторана на Садовой. Он попросил подписать не выходя — сказал что срочно, что курьер ждёт. Водитель был рядом, слышал разговор.

— Как зовут водителя?

— Андрей. Фамилию не знаю. Он работал у Игоря несколько лет, потом был уволен.

— Когда уволен?

— Примерно полтора года назад. Игорь не объяснял почему.

Громов кивнул. Записал. Марина смотрела на то как он записывает и думала что он умеет слушать. По-настоящему — не делает вид что слушает пока ждёт следующего вопроса, а именно слушает. Это было странно и немного непривычно.

Вопросы продолжались ещё минут сорок.

Светлана Юрьевна сидела рядом молча — иногда делала пометки в своём блокноте, один раз слегка коснулась руки Марины когда та начала было объяснять больше чем нужно. Лёгкое прикосновение — стоп, коротко — и Марина остановилась.

Громов не давил. Марина ждала этого — читала что следователи умеют давить, умеют создавать ощущение что ты уже виновата и лучше бы призналась, умеют молчать так что тишина давит сильнее слов. Он не делал ничего этого. Просто спрашивал. Слушал. Записывал.

Это было почти более напрягающим.

С давлением она знала что делать — держаться, не соглашаться, отвечать коротко. С этой ровной внимательностью она не знала что делать.

Один вопрос был неожиданным.

— Марина Андреевна, — сказал Громов, — у вас есть страница в интернете. Вы ведёте её давно?

Марина моргнула. Она не ожидала этого вопроса — после часа про документы и договоры.

— Года три, — сказала она. — Про комнатные растения.

— Под своим именем?

— Да. Под своим.

Он кивнул и написал что-то — снова то же короткое движение ручкой. Марина смотрела на него и думала: зачем ему страница про растения? Это вряд ли имело отношение к схемам Игоря и трём юридическим лицам. Либо он проверял её личность шире чем казалось, либо — и эта мысль была странной — просто хотел понять кто она.

Не как подозреваемая. Как человек.

Стоп, — сказала она себе. Не придумывай.

В половине первого Громов закрыл папку.

— На сегодня достаточно. Протокол подпишете, получите копию. — Он посмотрел на Светлану Юрьевну. — Возможно, ещё один опрос через неделю-две. Мы свяжемся.

— Хорошо, — сказала адвокат.

Они оба встали. Марина тоже встала — и в этот момент поняла что устала. Не физически — внутренне. Держать себя в руках час, отвечать точно и коротко, не объяснять лишнего и не замалчивать нужного — это оказалось работой. Нормальной, настоящей работой, которую она не знала что умеет делать.

Громов передал протокол — она подписала, он дал копию. Их руки при передаче бумаги не встретились — она взяла с края стола, он отошёл к сейфу. Всё очень правильно, очень профессионально.

— Марина Андреевна, — сказал он когда они уже были у двери.

Она обернулась.

Он стоял у стола — не двигался к двери, просто стоял — и смотрел на неё с тем же прямым взглядом.

— Водитель. Андрей. Если вспомните фамилию или найдёте контакт — передайте адвокату.

— Хорошо, — сказала Марина.

— Это важно для вас, — добавил он. — Не только для следствия.

Она смотрела на него секунду. Для вас — не для дела, не для протокола. Для неё. Это было лишнее — профессионально лишнее, то что следователь не обязан говорить свидетелю.

Он сказал.

— Я поищу, — сказала она.

На улице был тот же серый ноябрь — ветер, листья, московский день который не обещает ничего хорошего. Но после казённого тепла коридоров холод снаружи казался живым. Марина остановилась на ступенях и несколько секунд просто дышала.

Светлана Юрьевна встала рядом.

— Хорошо держались, — сказала она. Не как похвала — как оценка. Нейтральная, профессиональная.

— Он спросил про мою страницу.

— Стандартная проверка личности.

— Он сказал что контакт водителя важен для меня. Не для дела — для меня.

Светлана Юрьевна помолчала секунду.

— Громов хороший следователь, — сказала она. — Это значит что он думает не только про дело. — Пауза. — Найдите водителя.

Они попрощались. Марина пошла в сторону метро — медленнее чем шла сюда. Думала.

Думала про Андрея — тихого, немногословного, который однажды помог ей затащить тяжёлые горшки на этаж когда не работал лифт. Нормальный человек, Игорь уволил его резко, без объяснений. Она никогда не спрашивала почему. Не спрашивала — потому что не спрашивала никогда ничего.

Думала про протокол — свои слова, зафиксированные чужим почерком. Потому что доверяла мужу. Это звучало по-другому когда написано на бумаге. Не как объяснение — как диагноз.

Думала про взгляд Громова. Прямой, внимательный, без подозрительности. Это важно для вас.

Зачем он это сказал?

Марина спустилась в метро, вошла в вагон, встала у двери. Поезд тронулся. За окном мелькали тёмные стены тоннеля.