Он улыбнулся.

Я положила письмо перед ним.

Дарен увидел печать, и лицо его сразу стало серьезным.

— Пришло?

— Да.

Он не взял конверт, сначала посмотрел на меня.

— Ты прочитала?

— Конечно.

— И?

Я села напротив.

— Расследование закрыто.

— Это видно по толщине.

— Хочешь короткую версию?

— Да.

— Ты не убийца.

Дарен тихо выдохнул. Не так, как человек, только что узнавший результат, а скорее как тот, кто наконец увидел официальную точку в давно законченном предложении.

— А длинную?

— Твою ошибку при разрушении активной конструкции признали. Умысла не было. Основная ответственность за незарегистрированную систему и нарушение правил экспериментов лежит на Эвелине как на разработчике.

Он взял письмо, пробежал глазами несколько строк и закрыл его.

— И все?

— Нет. Там еще одиннадцать страниц.

— Я не об этом.

Я поняла.

— Все.

Дарен посмотрел в окно.

— Странно.

— Что?

— Я думал, почувствую больше.

— Облегчение?

— Наверное.

— А что чувствуешь?

Он немного подумал.

— Что это было очень давно.

Я улыбнулась.

— Год назад ты говорил о той ночи так, будто она случилась вчера.

— Знаю.

Он снова посмотрел на письмо.

— Теперь не могу.

— Это хорошо.

Дарен поднял бровь.

— Ты разрешаешь?

— В этот раз — да.

Он положил документ на стол.

— Что будет с материалами?

— Архив палаты оставит полную техническую копию. Доступ получат только специалисты и исследователи с разрешением.

— Имя Мины?

— В публичной части его не будет.

Дарен кивнул.

Мина все-таки дала два письменных показания. В столицу не поехала и на слушаниях не выступала.

Когда палата прислала ей приглашение, она ответила:

«Я согласилась на техническое использование моих медицинских данных. На повторное публичное переживание опыта — нет».

Палата приняла ее отказ без давления.

Для меня это было не менее важным итогом, чем заключение о смерти Эвелины.

После расследования изменили правила работы с зеркальной памятью.

Контур, способный передавать записанный материал человеку, теперь требовалось регистрировать отдельно от обычного зеркала хранения.

Обратная передача допускалась только после прямого подтверждения носителя на каждый сеанс.

Статусные якоря — родовые, брачные, должностные — запретили считать автоматическим согласием.

И наконец записали самое очевидное: согласие на один фрагмент не означает согласия на полный перенос личности.

Ардис сказал, что человечеству понадобилось слишком много бумаг, чтобы сформулировать простую мысль.

Я ответила, что официально записанные простые мысли иногда спасают людей именно потому, что их уже нельзя истолковать как-нибудь иначе.

Он согласился.

Потом три дня жаловался, что я использую его же методы против него.

— Ты хочешь оставить письмо здесь? — спросил Дарен.

— Нет.

— В архив?

— Да.

— В раздел Эвелины?

Я задумалась.

— Да.

Он посмотрел на меня.

— Уверена?

— А куда еще?

— Не знаю.

— Это часть ее истории.

Дарен медленно кивнул.

Когда-то один только раздел архива с именем Эвелины заставлял его замыкаться. Теперь он спокойно собрал остальные бумаги и положил письмо сверху.

— Отнесу вечером.

— Хорошо.

Он снова посмотрел на меня.

— Как ты?

Я улыбнулась.

— Почему ты до сих пор спрашиваешь именно так?

— Привычка.

— Я в порядке.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашивать?

— Иногда человеку нужно ответить словами.

Мне понравился этот ответ.

— Тогда словами: хорошо.

— Разрешено?

— Сегодня я щедрая.

Дарен встал, подошел и поцеловал меня в висок.

Не в губы. Он знал: если среди дня я в рабочей одежде и с серебряной пылью на пальцах, поцелуй в губы легко превращается в причину забыть, зачем я вообще пришла.

За год мы достаточно хорошо выучили друг друга, чтобы пользоваться этим знанием. И недостаточно хорошо, чтобы перестать удивляться.

— Ты вернешься к ужину? — спросила я.

— Если мост не решит разрушиться окончательно.

— Возьми меня.

Дарен остановился.

— Ты работаешь.

— Молодой мастер переделывает узел. Он справится без моего надзора.

— Уверена?

— Нет.

— Тогда лучше останься.

Я посмотрела на него.

— Очень смешно.

— Я стараюсь.

В итоге я поехала.

Трещина действительно оказалась на другой стороне моста. Я была разочарована, Дарен — заметно доволен.

Мы вернулись после темноты.

В холле нас встретила Сера.

— Зеркало доставили.

Я остановилась. Дарен тоже.

— Какое зеркало? — спросил он.

Сера посмотрела на него.

— То, которое госпожа заказала для вашей спальни.

Дарен медленно повернулся ко мне.

Я сняла перчатки.

— Я хотела сказать.

— Когда?

— Сегодня.

— До или после того, как его внесут?

— До ужина.

Сера спрятала улыбку.

— Оно пока в нижнем холле.

Дарен посмотрел на меня.

— Большое?

— Да.

— Насколько?

— Очень.

— Почему я ничего не знаю?

— Потому что это подарок.

— Мне?

— Нам.

— И ты решила подарить мне зеркало.

Я услышала, как нелепо это звучит.

— Если так сформулировать, да.

Дарен закрыл глаза.

— Лиана.

— Оно обычное.

— Надеюсь.

— Я сама проверяла раму у мастера.

— Разумеется.

— Дважды.

— Разумеется.

— И в серебрении нет магических примесей.

Дарен рассмеялся.

— Я ничего другого и не ожидал.

Зеркало оказалось таким, каким я его заказывала: высоким, почти от пола до потолка, в простой темной деревянной раме без серебряного орнамента.

Хорошее стекло.

Никаких контуров, накопительных пластин или якорей.

Четверо мужчин подняли его на второй этаж и внесли в нашу спальню.

Именно в нашу.

За год мы перестали постоянно пользоваться двумя отдельными комнатами. Моя прежняя спальня осталась моей, Дарен сохранил свою, но большую комнату между ними мы переделали вместе.

Не сразу.

Сначала он предложил, я отказалась. Через месяц сама вернулась к разговору.

Мы выбрали кровать, потом спорили о шторах.

Дарен хотел темные, я — светлые.

Победили светлые: я привела аргументы о рабочем освещении.

Дарен утверждал, что в спальне никто не должен работать. На третий месяц он обнаружил меня утром с чертежами на кровати и перестал спорить.

Одну стену оставили пустой.

До сегодняшнего дня.

Рабочие установили зеркало.

Я отошла к двери.

— Чуть правее.

Они передвинули.

— Еще.

Дарен стоял у окна.

— Теперь слишком далеко.

Я посмотрела.

— Нет.

— Да.

— Ты вообще видишь угол отсюда?

— Вижу.

— Тогда на два пальца обратно.

Рабочие посмотрели сначала на меня, потом на Дарена.

— На два пальца, — подтвердил он.

Через несколько минут зеркало стояло ровно. Я проверила уровень.

Дарен вздохнул.

— Что?

— Ничего.

— Ты хотел сказать, что я проверяю уже проверенное.

— Я дорожу браком.

— Правильно.

Рабочие ушли. Сера закрыла за ними дверь.

Мы остались вдвоем.

Я повернулась к зеркалу.

В нем отражалась спальня: светлые шторы, кровать, книга на кресле, сюртук Дарена и мы.

Дарен не подошел сразу.

Я заметила, но ничего не сказала.

Он стоял у окна и смотрел на большое стекло.

Год назад я, возможно, спросила бы:

«Ты видишь ее?»

Теперь не стала.

Если захочет, скажет сам.

Он подошел и остановился рядом. Его плечо коснулось моего.

— Красивое, — сказал он.

— Очень содержательно.

— Я привыкаю к мысли, что жена подарила мне огромное зеркало.