— Хотите, чтобы я держался от вас подальше?

Я задумалась.

— Пока да.

Он кивнул. Ни вопроса, ни тени обиды.

Мне стало больнее, чем если бы он начал спорить.

— Вы хотите, чтобы я уехала?

Дарен поднял глаза.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Тогда почему так легко соглашаетесь?

— Потому что вы не обязаны оставаться только потому, что я этого хочу.

Я замерла.

В комнате снова стало тихо.

Дарен продолжил:

— Если через несколько дней вы решите не возвращаться, я не стану приезжать за вами.

— А договор?

— В нем есть пункт о расторжении.

— Только через шесть месяцев.

— Я подпишу изменение.

Я смотрела на него.

— Так просто?

— Нет.

Он улыбнулся без радости.

— Но просто и легко — не одно и то же.

— Вы готовы расторгнуть брак сейчас?

— Если вы этого захотите.

— После всего?

— Именно после всего.

Он подошел к столу, но остановился далеко от меня.

— Я уже однажды пытался удержать человека рядом с собой, решая, что для него безопаснее. Больше не хочу.

Эвелина просила: «Не уходи». «Посмотри». «Не позволяй ему уничтожить зеркало».

Она тянула меня обратно каждый раз, когда я пыталась отойти.

Дарен стоял передо мной и говорил, что не приедет, если я решу не возвращаться.

Разница была простой — и оттого почти болезненной.

— Я не прошу расторгать брак, — сказала я.

— Знаю.

— Пока.

— Знаю.

— И не смотрите так спокойно.

— Как именно?

— Будто вам все равно.

Золотое кольцо вспыхнуло вокруг его зрачков.

— Лиана, если бы мне было все равно, этот разговор был бы гораздо легче.

Я замолчала.

Он тоже.

Еще один шаг — и расстояние между нами стало бы слишком маленьким.

Дарен не сделал его.

Я первой вышла из кабинета.

До станции он меня не провожал. Я сама попросила.

Сера помогла собрать небольшой чемодан и несколько рабочих папок. Ни одного вопроса о том, почему вторая жена уезжает из дома меньше чем через неделю после свадьбы.

Только перед самым выходом она сказала:

— Городская спальня ваша?

— Да.

— Хорошо.

Я улыбнулась.

— Почему?

— Там хотя бы нет старых зеркал Роуэнов.

— Веский аргумент.

Сера поправила ремешок на чемодане.

— Возвращайтесь, когда захотите.

Не «скоро». Не «Дарен будет ждать». Просто — когда захотите.

— Спасибо.

В городской квартире над мастерской пахло бумагой, воском и сухими травами для реактивов.

Я открыла дверь и почти сразу почувствовала, как расслабились плечи.

Здесь каждая вещь была моей: стол, купленный в первый год работы; шкаф с неровной дверцей, которую я все собиралась заменить; чашка с трещиной у ручки; книга, забытая на подоконнике.

Никаких портретов. Никаких чужих платьев. Никаких комнат, где до меня восемь лет жила другая женщина.

Я поставила чемодан на пол и несколько минут просто стояла.

Потом сказала вслух:

— Я дома.

Слово прозвучало странно.

Роуэн тоже начинал становиться домом, и именно это я пока не хотела разбирать.

Первую ночь я проспала десять часов без единого сна.

Утром, проснувшись в собственной кровати, сразу проверила память: имя, возраст, мастерская, вчерашний поезд, разговор с Дареном. Все на месте.

Чужое воспоминание тоже осталось. Я могла вызвать его почти намеренно: зеленые стены, белые розы, молодой Дарен.

Но новых деталей не появилось.

Я не знала, связано ли это со снятой печатью, расстоянием от зеркала или с обоими условиями сразу. Но факт оставался фактом: ничего нового.

Я записала это.

Второй день прошел за настоящей работой, не связанной с Эвелиной.

К обеду я разобрала старый контур клиента, заменила два поврежденных серебряных участка и трижды выругалась на мастера, который десять лет назад залил соединение неподходящей смолой.

Это было прекрасно.

Обычная, понятная проблема.

Если линия повреждена — заменить. Если проводник перегревается — снизить нагрузку. Если старый мастер был идиотом — мысленно сообщить ему об этом и сделать нормально.

Никаких мертвых жен.

Никаких чужих воспоминаний.

К вечеру я поняла, что почти четыре часа подряд не думала о зеркале.

О Дарене думала.

Это раздражало.

Я стояла у рабочего стола и пыталась понять, чей образ всплывает в голове.

Дарен из сна?

Нет. Тот был моложе, легче, привычнее.

Чужой.

Я думала о мужчине, который держал тяжелую раму и слушался, когда я требовала положить вторую руку. О том, как он всю ночь просидел в кресле. О его растерянном лице, когда я назвала его дорогой подпоркой. О том, как он остановил руку возле моего лица во дворе и спросил разрешения.

Этого Эвелина не знала. Она умерла за два года до нашего знакомства.

Эти воспоминания не могли прийти из зеркала.

Я опустила инструмент.

Вот это уже было моим.

Не обязательно любовью. Возможно, даже не ее началом.

Но моим.

На второй вечер я получила письмо.

Увидев печать Роуэна, несколько секунд не решалась его открыть.

Внутри был один лист.

Дарен не спрашивал, когда я вернусь. Не писал, что скучает. Не рассказывал, как пусто в доме.

Только сообщал:

«Варр подтвердил, что завтра будет ждать вас в два часа. Отключенная ветка остается без питания. Зеркало активности не проявляло. Я не входил в комнату».

Внизу стояло:

«Дарен».

Я перечитала письмо дважды, потом рассмеялась.

Он действительно понял.

Ни одного эмоционального крючка. Только информация, которая принадлежала мне.

Я сложила письмо и убрала в ящик.

Не выбросила.

На третий день Варр осмотрел меня снова.

— Новые сны?

— Нет.

— Провалы?

— Нет.

— Чужая знакомость?

— Нет.

— Старое воспоминание?

— Осталось.

Он кивнул.

— Ожидаемо.

— Значит, оно уже записано.

— Похоже.

— Можно удалить?

— Не знаю.

Честный ответ снова понравился мне больше утешения.

— Но новое воздействие прекратилось.

— Да.

— Из-за расстояния?

— Не можем утверждать.

— Из-за снятия печати?

— Отдельно тоже не можем утверждать.

— Вы ужасно неудобный врач.

— Зато вы понимаете границы своих знаний.

Я надела перчатки.

— Физически я могу вернуться в Роуэн?

— Можете.

— А медицински?

Варр задумался.

— Если зеркало остается отключенным и новую печать не ставят, риск значительно ниже.

— Но не нулевой.

— Я никогда не обещаю нулевой риск.

— И если снова появится чужой фрагмент?

— Уезжаете и сообщаете мне.

— Хорошо.

Он посмотрел поверх очков.

— Вы уже решили вернуться.

Я застегнула вторую перчатку.

— Я этого не говорила.

— Но перестали спрашивать, безопасно ли оставаться в городе.

— Возможно, мне просто надоели ваши ответы.

— Возможно.

Я вышла от него и долго шла до мастерской.

Снег в Лерне почти растаял. На улицах было грязно, шумно и совершенно не готично.

Мне нравилось.

Я купила кофе в маленькой лавке у станции, дошла до площади и села на скамью.

Три дня назад мне казалось, что нужно уехать, чтобы понять, кто именно тянет меня к Дарену.

Ответ оказался сложнее.

Эвелина действительно оставила во мне часть своей близости с ним. Я знала один его поцелуй, который никогда не был моим. Помнила комнату, в которой никогда не жила.

Этого нельзя было отрицать.

Но за пределами чужой памяти оставалось достаточно моего собственного.

Мне нравился нынешний Дарен — мужчина, которого Эвелина никогда не знала. Мужчина после ее смерти, после вины, после двух лет одиночества, после ошибок, которые он хотя бы пытался увидеть.

Мне не требовалось возвращаться к нему как к мужу.

Договор позволял остаться в городе. При необходимости я могла изменить его или расторгнуть. Дарен сам это предложил.