Осознание приоритетов практического воплощения идеи предопределило практическую направленность формулирования общих принципов реформаторского политического действия у аль-Афгани. Ставя вопрос о просвещении как средстве ликвидации иностранного (западного) колониализма, он говорит не об абстрактных знаниях, о культурном (научном) прогрессе, а об их вкладе в построение единого национального бытия. Он считает их средством пробуждения сознания и обеспечения разумности действий. В связи с этим предпосылка решения просветительских задач видится ему в деятельности ради общего блага. Он переносит задачу из области просветительского, нравственно-практического действия в сферу политического действия, то есть превращает её в элемент политической активности. В просвещении ему видится путь к преодолению конфессиональной и прочей разобщенности, так как они являются следствием раздробленности и расколов и средством их углубления. Он полагает, что различия между религиями «созданы главами религий, которые торгуют религией и задёшево покупают их высокие вершины»[180]. Новое просвещение должно стать средством регулирования, организации элементов нового политического патриотизма. С его помощью он надеется собрать то, что поддаётся собиранию, дабы создать новое поколение, которое должно подчиняться одной только законности и истине. Черты этого нового поколения видятся ему в том, чтобы «не стучаться в двери властителей, не бояться угроз, не разобщаться из-за обещаний, заботиться лишь о том, как избавить Родину от порабощения»[181].
В этих выражениях заключается одна из эталонных формулировок призыва к слому традиционных подходов путём взращивания политического самовыражения, что для аль-Афгани равнозначно смыслу и содержанию действия. Предполагаемый джихад нового поколения – джихад политического действия. Что касается «обещаний и угроз», традиционных для мусульманской религии и калама, то здесь подразумеваются элементы политического поведения, лежащего между «стучанием в двери властителей» и «избавлением Родины от порабощения», что означает обоснование единства необходимых компонентов самостоятельного действия, его опору на высшие принципы политики. Аль-Афгани обосновывает свою мысль посредством призыва к тому, что можно назвать действенным «политическим исламом», то есть институциональной привязкой ислама к реформе с позиций рациональной политики. Неслучайно он ставит знак равенства между исламом и подлинно реформаторским движением как действенным политическим движением во имя возвышенных целей. Считая религиозное посредничество (в разнообразных вариантах) источником заблуждений и пороков, он связывает достижение Европой свободы и прогресса с отказом от идеи церковного посредничества с его принципом, гласящим: «Что свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе». В мыслях и поступках деятелей христианской церковной реформации аль-Афгани усматривает воплощение истин исламской религии[182]. Он ставит знак равенства между истинным исламом и реформой, или между истинной реформой и исламом. Такое приравнивание в его взглядах и позициях символизирует новое восприятие содержания джихада как политического действия, осознающего высшие цели. Аль-Афгани провозглашает необходимость того, что он называет религиозным движением, развитием наук, пересмотром библиотек, ибо прогресс Европы с её современной цивилизацией в конечном итоге явился следствием острой конкуренции между протестантизмом и католицизмом[183].
Аль-Афгани осознает негативное содержание доктринального противоборства. В своих формальных проявлениях разделение на протестантов и католиков является европейско-христианским аналогом разделения на шиитов и суннитов в исламе. Принципиальное отличие между ними состоит в наличии или отсутствии «церковного посредничества». Аль-Афгани ставит данную проблему в контексте исторического и практического сопоставления, считая, что этот процесс в реформаторской (протестантской) модели обусловил высокие достижения современной европейской цивилизации. Он прослеживает реформаторско-политические аспекты христианского религиозного движения, требуя «подражания» ему, что означало не более чем исследование его истинных источников в исламе. Аль-Афгани полагает, что реформаторское движение, зовущее к свободному действию, к отрицанию всякого посредничества между Богом и людьми, есть «подражание исламской религии» с её основополагающими установками. Он ссылается на коранический аят, в котором говорится: «Бог не меняет того, что в людях, пока они сами не переменят того, что в них»[184], считая это девизом, отражающим значимость волевого действия, направленного на всеобщее реформирование[185]. Он подчеркивает: если бы мусульмане «действовали соответственно божественному закону и слову Корана: «Человеку – лишь то, в чём он усердствовал», то умма имела бы больше пользы. Усердие – первое средство достижения успеха, лучшее из того, что следует прививать подрастающему поколению»[186]. В связи с этим аль-Афгани опровергает идейно-доктринальные обвинения, адресуемые исламским идеям божественного предустановления и предопределения, и протестует против провозглашаемого исламской традицией пассивного смирения – фатализма, представители которого считали: человек принуждается (Богом) к своим действиям, а не осуществляет их свободно. Утверждения о том, что вера мусульман в предустановление и предопределение является причиной их отсталости и упадка, он считает несвоевременными суждениями или следствием непонимания, поскольку те, кто выступают с подобными утверждениями, неспособны провести различие между идеей предустановления и предопределения и идеей фатализма. В исламе, говорит аль-Афгани, отсутствует фатализм в чистом виде. Ни один мусульманин, будь то суннит или шиит, зейдит или хариджит, не говорит о безусловном принуждении человека к его действиям. Все они верят, что им дана частичная свобода выбора поступков[187]. «Частичную свободу» аль-Афгани кладет в основу действенной воли, основываясь на том, что «вера в предустановление и предопределение, будучи очищена от гнусности фатализма, предполагает смелость и решительность, порождает мужество и отвагу»[188]. «То, что постигло мусульман в последние времена, – это испытание, ниспосланное им Богом в наказание за некоторые их упущения, – пишет аль-Афгани. – Не может быть у людей претензий к Богу. А просьба к Нему – в их усердии в вере, религиозном рвении, объединении вокруг веры. Им следует позаботиться о том, чтобы зачинить прореху, пока она не стала слишком широкой, вылечить недуг, пока он полностью не овладел ими»[189].
Невзирая на содержащееся в этих выражениях утверждение религиозных представлений о посылаемых людям временных испытаниях, они отражают усердие реформаторского духа, который ставится перед абсолютом как источником идеала и истины, чистым и ярким зеркалом, отражающим личную судьбу через судьбы абсолюта. Аль-Афгани осознает ценность, смысл и масштаб действия, его значение для предустановления и предопределения, а не для «гнусного фатализма». Он указывает на свободную волю как осознанный отклик на задачу реформирования, говоря: «Бог не меняет того, что в людях: достоинства, власти, благосостояния или низкого уровня жизни, безопасности и комфорта, пока эти люди сами не переменят того, что в них: не просветят свой разум, не исправят мышления, не заострят зрения, не примут во внимание того, что сделал Бог с предыдущими народами»[190]. Фактически это – первоначальная попытка рационально обосновать и актуализировать «политический ислам», но не путём задействования его в непосредственных политических баталиях, а посредством превращения политических категорий в действенную составную часть нового кредо.
