дит человека, который, «несмотря на свое литературное мужество и философское постоянство, не избавился от слепого копирования ученых Запада». В связи с этим аль-Афгани призывает к гармоничному единению реформы и самобытности, исходя из того, что реформация является необходимой предпосылкой самобытности, а самобытность – непременным условиям цивилизованной реформы. Эти два понятия прочно скрепляются между собой в идейной и политической плоскостях. Аль-Афгани пишет: «Если наше возрождение, наше приближение к современной цивилизованности не будут основываться на нормах религии и Корана, то не будет нам от них никакого добра. Только таким путем мы сможет избавиться от унизительного упадка и отсталости. То, что сегодня кажется нам благим явлением (обретение цивилизованности), на самом деле представляет собой обращение вспять и дальнейший упадок, ибо в своём стремлении к цивилизации мы подражаем европейским нациям»[166]. Аль-Афгани не столько выступает против светскости и цивилизации (модернизации), в том числе против того, что может напоминать европейский образ жизни, сколько критикует подражательное отношение к ним. В копировании ему видится «самый деликатный, самый приятный» способ распространения рабства. Подражание ведет к подчинению, а следовательно – к удалению от источников собственной силы. В связи с этим аль-Афгани, призывая вернуться к нормам исламской религии и установлениям Корана, призывает не столько обратиться к наследию предков, сколько обосновать новое возрождение. Он зовёт к тому, чтобы подвести необходимый фундамент под обновление и приобщение к прогрессу и избавиться от порочного круга постоянного регресса и упадка вследствие слепого подражательства.
Неслучайно для всех деятелей мусульманской реформации общим является отстаивание значимости прочного единения ислама и науки. Так, аль-Афгани при каждом удобном случае подчеркивает ценность науки и знания, утверждая, что без науки и учёных невозможно говорить о подлинном прогрессе и процветании наций. Величие мусульманской цивилизации заключается главным образом в её науках, в том, что она поощряла учёных. Большинство современных европейских открытий уже давно были сделаны мусульманскими учёными: закон тяготения, свойства магнита, ряд достижений химии, теория эволюции, отдельные элементы которой можно встретить у аль-Маарри, а также у мусульманского учёного Абу Бакра ибн Башруна в его послании к Абу Самху. Коран преисполнен указаниями и символами, значение которых открывается современной наукой: шарообразность Земли («И Землю после этого распростёр»[167]), и постоянство Солнца («И Солнце течёт к местопребыванию своему»[168]), возможность передавать информацию по телеграфу, гипноза. Таким образом, говорит аль-Афгани, мы можем обнаружить указания на науки и их законы или явные свидетельства некоторых из них.
Было бы неверным ставить знак равенства между представлениями аль-Афгани и других деятелей мусульманской реформации о том, что Коран содержит указания и намёки на научные достижение, и тем, что преобладает в сомнительных писаниях современных мусульман. Деятели мусульманской реформации не столько говорили об открытиях, сколько хотели обосновать фундаментальное значение науки и её необходимость в своих подходах. Они указывали на то, что в Коране содержатся намёки и символы различных отраслей науки, и, следовательно, они неотъемлемо присущи «логике» Корана. Ни один из этих деятелей не сводил неотъемлемость к кораническим аятам; они распространяли её на всё творчество мусульманской цивилизации. Обоснование ими научного истолкования Корана являлось частью реформации научного духа, а не его частных открытий. Они понимали независимость науки с её открытиями и независимость Корана с его символами и подчеркивали, что одно сопутствует другому и что между ними нет противоречия.
Что касается Мухаммеда Абдо, то он стремится доказать неразрывное единство ислама и науки, отталкиваясь от крупного исторического материала и его предпосылок, согласно которым развитие науки у арабов было связано с исламом; если бы не ислам, у них не было бы науки. Подобно тому, как это впоследствии делали аль-Афгани и аль-Кавакиби, Абдо исходит не из логических посылок, а из достоверной истории. Опираясь на достоверную историю, он пытается опровергнуть утверждения западных востоковедов о том, что исламская религия враждебна науке. Он стремится доказать, что выводы востоковедов об исламе есть не что иное, как обобщение того, что приложимо только к Европе и христианству. Светская цивилизация Европы не может служить образцом для мира ислама в силу различия предпосылок и внутреннего механизма становления компонентов двух цивилизаций. Если светская цивилизация Европы строится на разрушении христианства, так как последнее враждебно науке, то упадок мусульманского мира является прежде всего следствием его отхода от истинного ислама, призывающего к развитию науки. Фундаментальное различие отражает контраст культурного бытия мира европейского Запада и мира мусульманского Востока. История мусульманской цивилизации показывает, что когда мусульмане удалялись от религиозных наук, происходило их удаление от мирских наук и они лишались плодов разума. И наоборот, углубляясь в религиозные науки, они расширяли свои познания о Вселенной. Отсюда следует вывод, что «лекарство, которое поможет им излечиться от этой болезни, только одно: им следует вернуться к науке о своей религии, познанию её тайн, постичь то, к чему она зовёт. Религия была посредником между ними и наукой, и когда ушел посредник, стали неузнаваемыми души и изменился человеческий род, превратившись в сборище дикарей»[169].
Не стал исключением из общей тенденции и аль-Кавакиби. Содержащиеся в Коране суждения, достоверные предания о жизни и высказываниях пророка, согласное мнение уммы в эпоху первоначального ислама он называет «великодушным исламизмом», который не отвергается разумом и не оспаривается научными исследованиями. «Всякий раз, когда наука открывает какую-либо истину, исследователи обнаруживают, что на неё имеется подспудное или явное указание в Коране. Бог вложил это в свою Книгу, дабы обновлялось чудо и укреплялась вера, чтобы было видно, что Книга эта – от Бога, ибо тварь не в состоянии высказать мысль, которая не опровергается временем»[170]. В сунне, говорит аль-Кавакиби, содержатся тысячи утверждений, касающихся моральных норм, законодательных, политических и научных истин, «значимость которых лишь возрастает по мере того, как идет время и прогрессируют наука и знания»[171].
Мусульманская реформация не стремилась обосновать светскость ислама по европейскому образцу, поскольку не видела в этом необходимости. Не старалась она и исламизировать науку с её достижениями, так как не видела в этом смысла. Она заново открывала то, что присуще её истинному культурному бытию, то, каким должно быть отношение ислама к науке и её месту в интегрированном культурном целом. Значит, её главным призывом был призыв к культурной светскости как самобытности и, следовательно, как способу построения нового единства культурного целого, или нового видения реформаторского проекта применительно к самобытности его составных частей и её собственного потенциала. Самобытность есть культурное целое, которое означает собственное творчество. Поэтому приятие аль-Афгани европейского социализма было сопряжено с его культурной критикой. Приветствуя содержащиеся в нём идеи справедливости, равенства и свободы, аль-Афгани пытается обосновать эти ценности, используя мерила исламской истории, переосознать их и воплотить в ценностях исламского культурно-политического самосознании. Выступление европейского социализма против религии, в случае его приложения к исламу, означало лишение ислама его нравственной и духовной истории. Такое сущностное лишение исторического существования означает не что иное, как помещение мусульманских наций в вакуум, между тем как задача состоит в заполнении этого вакуума путем возрождения их исторического бытия. Кроме того, преобладание мстительного духа является источником радикализма и утраты разумной умеренности. Истинный социализм мусульманского мира – это исламский социализм. Такой критический подход с его предпосылками и целями означает не что иное, как попытку совместить самобытность с рациональной умеренностью. А следовательно – доказать, что укоренение самобытности представляет собой также упрочение иммунитета против политического радикализма в его различных видах, поскольку оно опровергает одновременно и психологию слепого подражательства, и увлеченность неразумным участием в культурных экспериментах с неизвестным результатом. Аль-Афгани глубоко осознавал эту задачу, когда ставил её в рамках проекта «надежной опоры». Нет необходимости, говорит он, искать силы в собирании посредников и следовать по путям, которыми прошли некоторые западные государства. Не спасется житель Востока, если в начале пути он окажется на позиции, к которой европейцы пришли в его конце. Он и не должен добиваться этого. Доказано, что те, кто в прошлом добивались этого, лишь отягощали свою душу, возлагая на себя непосильную ношу. Проект самобытности аль-Афгани вырабатывает, основываясь на свободном собственном видении, как проект самосознания.
