Может смелости не хватило — сорваться с насиженного места в неизвестность, может любви. Сейчас уже и не разберешь.

Испытав неожиданно острый укол ностальгии, я едва заметно мотнула головой, чтобы отогнать образы из прошлого.

Не нужно это сейчас. Вообще не нужно. Было, прошло, и сейчас цинично кого-то обвинять в нашем разрыве. Просто так сложилось. Просто нам надо было идти каждому своей дорогой, вот и все.

— Когда приступать к разборкам? — я кивнула на коробки.

— Сейчас мастер приедет, мебель собирать, а после можно, — сказал Мирон.

— Тогда я пойду работать?

— Иди.

Он отпустил меня, и я выходила из его кабинета в странном смятении. Вроде конфликта не произошло и в то же время на душе было волнительно.

Это было какое-то тягучее волнение. Не скажу, что приятное, но томительное, отдающееся мурашками по рукам и покалыванием в груди.

Яблоки эти будь они не ладны…

Я вернулась в кабинет и попыталась сосредоточиться на работе, однако мысли скакали, как зайцы по снегу. От отчета, который надо сдавать на этой неделе, до того, что у Мирона в коробках с барахлом. Попутно напарываясь на зловонный ляпок в виде размышлений об алиментах от бывшего мужа. При том каждый раз доставалось несчастному карандашу, который я держала в руке. Трещал бедняга. Едва держался чтобы не сломаться под напором моей ярости.

Нет, ну надо же какая скотина, алиментов захотел!

Причем я уверена, что если бы не та встреча на благотворительном вечере, если бы он не понял, что бывшая жена вопреки его ожиданиям посмела быть красивой и счастливой, Миша бы даже не вспомнил обо мне, не то, что о об этих проклятых алиментах.

Его просто разорвало из-за того, что сладкая булочка не превратилась в заплесневелый сухарик, в то время как он сам пролетел по всем фронтам и стал посмешищем. В его фантазиях все должно было быть с точностью наоборот. Он — успешный, купающийся в деньгах и обвешенный со всех сторон молодыми большегрудыми красотками, жадно ловящими его знаки внимания, и я где-то на задворках жизни, в своих стоптанных кроссовках и с тоской в глазах, днями и ночами жалеющая о том, что потеряла такого распрекрасного мужчину.

Боже, как же это мелочно. Как убого. Мстить мне за то, что сам же и не справился.

Душевная нищета, иначе и не скажешь.

Даже наблюдать за этим со стороны и то стыдно.

К обеду я уже устала удивляться по поводу Михаила и просто махнула рукой. Будь что будет. Впереди суд и я не сомневалась, что Наталья сделает возможное, чтобы поставить моего бывшего мужа на место.

Неприятно, противно и я больше не хочу тратить на это свое время и нервы. Пусть катится к черту со своими претензиями. Лучше подумаю о белом наливе. Оно гораздо приятнее и на вкус лучше.

К сожалению, налив оказался недолговечным. Очень нестойкий сорт не выдержал напора повседневности.

В этот раз в лице дочери.

Обычно я ей звонила, спрашивала, как дела, как Ванечка, все ли в порядке. Она отвечала, как будто с одолжением и нехотя. Словно я ее отвлекала от мега важных дел, хотя я и так старалась лишний раз не надоедать. Неприятно, но такая вот манера общения у нас сложилась, и сколько я в своё время ни пыталась это исправить — все без толку. С подросткового возраста дочь была уверена, что мама ничего в жизни не понимает, страдает грубостями и палец от палки отличить не сможет. Почему так сложилось? Не могу сказать. Один из тех вопросов, на которые у меня не было и, наверное, уже никогда не будет ответа.

Возможно, это моя вина как матери, что не смогла стать ей подружкой. Не знаю…

В этот раз она позвонила сама и этот звонок неприятным сигналом завибрировал где-то на подкорке.

— Да, Кирюш, — с натянутой улыбкой ответила я.

— Мам, привет. Я вот по какому делу звоню. В субботу нас с мужем на день рождения позвали. Отпустишь?

— Конечно. Во сколько?

— Нам к шести. Так что приезжай часам к пяти.

— Хорошо.

— Спасибо, — ответила она и попыталась свернуть разговор, — ну, все. Пока. До субботы.

— Кира, — позвала я, не позволив повесить ей трубку.

— Мм?

— Ты знала, что у отца был инсульт?

В трубке повисла пауза, потом раздалось недоверчивое:

— В смысле инсульт?!

— Не знала, значит…

— Ты ведь пошутила?!

— Нет. Мы сегодня виделись, и он сам мне это сказал.

Она надрывно запыхтела:

— Мам, не пугай меня! Все плохо, да?

— Вроде нет. Ходит на своих двоих, правда чуть прихрамывает. Рука вялая. Но речь и все остальное сохранилось…

Например, ненависть ко мне и бредовая уверенность в том, что всего его неприятности и провалы обусловлено исключительно тем, что у меня глаз тяжелый и душа темная.

— Ты специально так говоришь, чтобы я не волновалась? — просипела она.

— Я просто хотела узнать в курсе ты его проблем или нет. Вы же общаетесь.

— Не в курсе! И я не понимаю, почему он не позвонил, не сказал!

Я тоже не понимала, поэтому поставила мысленную галочку — попросить Наталью особенно тщательно проверить все, что связано с болезнью Михаила. Любой человек, если попавший с сети коварной болезни и прошедший по грани, потянулся бы к близким, а Миша нет.

Может, конечно, он не хотел, чтобы любимая доченька видела его в разбитом состоянии, но… Не знаю, что за «но» но оно вполне могло быть. Бывший муж благополучно вышел из категории людей, которым я безоговорочно верила и в чьей порядочности не сомневалась.

— Я ему сейчас позвоню, узнаю все, — бросила дочь и отключилась.

Я положила телефон перед собой и, постукивая пальцами по столу, смотрела на погасший экран.

Не знала, значит…

Радоваться этому или напрягаться еще больше? Пока не понятно.

Перезвонила она мне ровно через десять минут. Вся такая взволнованная, вздрюченная, нервная, что аж заикалась:

— Позвонила ему. Пообщались. С речью все в порядке у него. Говорит рука плохо слушается, и нога как ватная.

— Я тебе так и сказала.

Кира меня как будто не слушала и продолжала фанатично тараторить:

— Мам! Его лечить надо…

Что-то у меня в желудке неприятно похолодело.

— …У тебя есть знакомые врачи хорошие? Позвони им, скажи, что дело срочное и очень серьезное. Я тоже всех знакомых на уши подниму. Пусть пройдет все возможные обследования. Вдруг те врачи, у которых он сейчас наблюдается что-то просмотрели или вообще делают не так…

Она взволнованно пыхтела в трубку, а я морщилась и потирала лоб.

— …Или может заграницу его отвезти? Правда он сопротивляться будет, как всегда. Ты же знаешь. Но я думаю, что коллективно мы его убедит в необходимости обследования.

Она как будто не понимала, как звучали со стороны ее слова. Как будто забыла, что мы с ее отцом в разводе, причем далеко не в хороших отношениях. И что я уже не тот человек, который должен его в чем-то убеждать и, взяв за руку, водить по врачам.

— Мам! Ты заснула что ли? Чего молчишь?!

— Задумалась.

— Что делать-то будем?

— Ничего. Он взрослый мужчина, который сам справится со своими проблемами.

— Мама! Ты чего говоришь-то? Мы семья.

— Мы не семья. Он сам так решил.

— Ну ошибся! С кем не бывает.

Я ее понимаю. Кира всегда была папочкиной дочкой. Всегда любила своего отца больше, чем меня, но это уже перебор.

— Он тебе сказал, зачем мы встречались? — спросила я, чувствуя, как начинает болеть голова, — твой отец подал на алименты.

— В каком смысле?

— В прямом, Кирочка. В прямом. Он хочет, чтобы я платила ему алименты, потому что он нетрудоспособен.

— Ты, наверняка, опять что-то не так поняла.

Ну, конечно, я же тупая как пробка. Мне что-то говорить бесполезно, со мной только картинками можно общаться.

Я сфоткала повестку и отправила ей в одном из мессенджеров.

— Посмотри.

Она пошла смотреть, и пауза затянулась. Раздавалась какая-та возня, пыхтение, но ни одного разумного слова.

— Ну что? — я наконец не выдержала, — посмотрела?