При моем появлении он оторвался от пролистывания химического журнала и воззрился на меня, не торопясь заводить беседу.

Я чувствовала себя неуютно, но успела уже триста раз поблагодарить саму себя за то, что избавилась от тех кофточек, которые обтягивают уставшую грудь и спасательный круг на талии. Я знала, что выгляжу хорошо. Нервно, дергано, но хорошо. Эта мысль была как броня, моментально повышая уровень уверенности.

Однако этого оказалось недостаточно, для того чтобы выдержать затянувшееся молчание, поэтому я начала первая.

— Здравствуйте Мирон Павлович.

— Здравствуйте, Елена… забыл, как по отчеству.

— Витальевна.

— Точно, — кивнул, — Елена Витальевна.

А мне почему-то обидно стало. Я, между прочим, до сих помнила, сколько ложек сахара он клал в кофе, а он даже отчество мое успел позабыть.

Он стал другим. Старше — это понятно, время на месте не стояло. И седина на висках, и лучи морщин на загорелой коже, и взгляд. В нем уже не было того шального блеска, как в юности, но была спокойная уверенность и проницательность. Но дело не только в возрасте. Он изменился внутри.

— Рада, что вы вернулись.

— В самом деле? — едва заметно усмехнулся Мирон.

Я напряглась, но вида не показала:

— Конечно. Хороший руководитель нынче на вес золота.

— Как всегда прекрасно маневрируете, Елена Витальевна.

— Это комплимент?

— Нет.

Я напряглась еще больше.

Очень тяжело разговаривать с человеком, когда не знаешь, чего от него ожидать. А я совершенно точно не знала, чего ожидать от Гусарова. Когда-то были вместе, потом расстались — без войны, но и не играючи, а потом была целая жизнь. У меня своя, я него своя. Двадцать с лишним лет без контактов и внезапных звонков. Двадцать лет, отделяющих меня от веселой девочки Леночки, а его от парня, самозабвенно играющего на гитаре.

Другие. Чужие. Помнящие тех нас прежних, но не знающие настоящих.

Это было странно, и я не совсем понимала, как должна себя вести в этой ситуации.

— Вы, наверное, не знали, что я теперь работаю у вашего брата. Приехали, и тут такой сюрприз…

Было непривычно разговаривать с ним на «вы», но и тыкать язык не поворачивался. Мы не друзья, не близкие люди, и уж тем более не возлюбленные. Мы очень-очень-очень бывшие. Настолько бывшие, что можно даже назвать нас «динозавробывшими». Есть такое слово? Мне кажется, нет, но нам подходит.

— Я знал об этом в тот момент, когда вы с Александром сидели в кафе и обсуждали возможное трудоустройства.

Я тут же вспомнила, как старинный друг параллельно с нашим разговором, то и дело отвлекался на телефон по «рабочим вопросам», а он, значит, вон с кем общался. Предатель!

Я не то, чтобы негодовала, но некий привкус возмущения почувствовала. А как иначе, если все вокруг все знают, а ты не в курсе и из-за этого выглядишь немножко дурочкой?

— И вы были не против того, что я приду к вам работать?

— Почему я должен быть против? Я же знаю твой уровень ответственности и трудоспособности. Хороший работник нынче тоже на вес золота.

Мы как будто две овчарки кружили вокруг да около, принюхивались друг к другу, не понимая, что дальше.

Ему это надоело первому:

— Ладно, Лен, выдыхай, — произнес он, откинувшись на спинку рабочего кресла.

Я и правда выдохнула.

Услышала, как поменялся его тон с настороженно-стального на расслабленный, и тут же растеклась. Ноги стали ватными.

— Ты меня напугал, — призналась я со смущенной улыбкой, — сидишь такой суровый, сам себе в зеркало не улыбаешься.

— Станешь тут суровым, — хмыкнул он, — что ни день, то приключение. То перелёты, то переезды, то вот это, — он обвел тоскливым взглядом завал в кабинете, — надо бы разобрать, но руки пока еще не дошли. А ты сама как?

— Да, нормально. Работаю потихоньку.

— А остальное?

— Что остальное?

— Ну как жизнь…как семья… как дочь?

— Как тебе сказать… — я потерла кончик носа, — по-разному. Сама жизнь неплохо. Спортом занимаюсь, шаги выхаживаю…

Боже, какое ему дело до моих шагов.

— Десять тысяч?

— Уже двенадцать.

— Ишь ты, обогнала, — сказал он, одобрительно кивая, — а остальное?

— Остальное с переменным успехом. С дочерью сейчас натянутые отношения, на фоне…некоторого недопонимания. Она до сих пор тяжело переживает наш развод.

— Ты развелась? — он слегла прищурился.

— Да. Восемь месяцев назад, — ответила и ничего не почувствовала. Вот вообще ничего, как будто в другой жизни все это происходило. И вообще не здесь и не со мной.

— Сочувствовать или поздравлять?

— Поздравлять. Однозначно.

— Тогда поздравляю.

— Спасибо, — я заправила прядь волос за ухо, и вопреки здравому смыслу, поинтересовалась в ответ, — а ты?

— А я вдовец.

— Соболезную. Мне очень жаль.

— Все нормально. Уже восемь лет прошло.

Мы замолчали, как будто смущенные внезапной взаимной откровенностью. И чтобы сгладить заминку я предложила:

— Могу помочь с разборками.

— Рассчитываешь подмазаться к начальству и получить премию?

— Естественно, а ты как думал, — улыбнулась я, — тут копеечка, там копеечка — на Мальдивы и наберется. Ну или хотя бы мороженого куплю.

— Ну раз мороженое, то дело серьезное, — согласился он, — от помощи не откажусь. Я, знаешь ли, не очень люблю все эти сборы-разборы.

— Знаю.

Вернее помню.

Я вдруг поняла, что вообще подозрительно много о нем помню. Думала, что давным-давно все ушло из памяти, но стоило увидеть его и плотину воспоминаний прорвало.

Я до мельчайших подробностей сохранила для себя тот день, когда мы впервые повстречались. Это был Сашкин день рождения. В юности друг отличался любовью к большим гулянками и скромно так собрал на даче у родителей два десятка человек. Или три. Я уже точно не помню. В памяти осталось лишь то, что было громко, шумно и куда ни плюнь — везде люди. Много людей. Так много, что у меня даже голова закружилась и в какой-то момент я вышла в сад, чтобы сделать пару глотков кислорода. И там под яблоней — это был белый налив — встретила его. В рваных джинсах, белой майке.

Он был занят тем, что тырил яблоки. Рвал, дотягиваясь до тех, что были повыше, и по карманам рассовывал. Я тогда еще не знала, что это двоюродный брат Александра и меланхолично заметила:

— Хозяин тебе на вилы поднимет.

Наглец хмыкнул и продолжил свое грязное дело. Встав на цыпочки, достал полупрозрачное, как будто даже светящееся в опускающихся сумерках яблоко и со смачным хрустом откусил.

— Мм, обожаю. Будешь?

— Буду.

Я до сих пор помню вкус и аромат того яблока. Мне кажется, за всю свою жизнь я больше такого не пробовала. Сколько ни покупала в магазинах или с рук — все не то, чего-то не хватало.

Тем же вечером, я слушала как он играет на гитаре и поет, и не могла отвести от него взгляда. Наверное, это была самая обычная песня на свете, но тогда мне казалось, что ничего красивее я не слышала.

Я сказала ему об этом без утайки:

— У тебя самый прекрасный голос на свете.

— У меня и девушка самая прекрасная.

С этого все и началось. Ярко, звонко. С бессонными ночами, прогулками под луной и рассветами на краю обрыва. И казалось, что это по-настоящему. Казалось, что нерушимо. Что ничто на свете не сможет разрубить тех стальных канатов, что связали нас воедино. Что наше «навсегда» будет навсегда.

Увы. Закончилось все после универа. Распределения на нашем потоке не было, поэтому выпускники устраивались на работу сами, кто куда мог. Я никогда не тянулась за журавлями в небе, поэтому для меня самим собой разумеющимся было прийти на самую простую должность и постепенно шаг за шагом, не спеша подниматься по карьерной лестнице. Мирон же всегда хотел большего. Хотел всего и сразу и был готов ради этого жилы рвать. И когда ему предложили место на другом конце страны, с хорошей зарплатой ради которой надо было вкалывать от рассвета и до заката, он согласился. Решил бросить все и уехать, а я так не смогла.