Сделать запрос в налоговое управление, поговорить с одним человеком, которого он знал еще с Уолл-стрит, и который кое-что слышал про определенные заведения в Манхэттене, которые якобы были связаны с мафией. И поездка еще по нескольким местам.

Работа только начинается. И Дьюи доведет ее до конца, и сделает так, чтобы этот гангстер, притворяющийся благотворителем, сел. Чтобы люди узнали об этом правду.

Лучано умен, но даже самые умные люди иногда ошибаются. Особенно если с учетом всего, что он сделал, он вообразит себя неуязвимым.

Залпом допив кофе, Дьюи отправился одеваться. Да, сегодня воскресенье, но у него все равно есть много дел.

Падре Доменико подозвал меня к себе после мессы, коротко сказал, что журналисты снова приходили к нему, и он ответил так, как мы договаривались. Я поблагодарил его и оставил сотню долларов на нужды храма. Не так много, но мне хотелось подчеркнуть свою благодарность ему.

Когда вышли наружу, несколько человек подошли поздороваться. Все лица уже знакомы, все регулярно ходили на службы, и в большинстве своем это были итальянцы с соседних улиц. Одна пожилая женщина долго трясла Гэй руку и говорила на итальянском о том, что мне повезло, что у меня такая красивая и добрая жена. Очевидно, она приметила ее во время раздачи хлеба. Супруга моя, естественно, не понимала ни слова, но вежливо улыбалась и кивала.

После мессы мы отправились домой пешком. Обычно возвращались на машине, но сегодня Гэй решила пройтись, а я не стал возражать. Жара хоть немного, но спала, воскресенье опять же, и никаких дел на сегодня не планировалось.

Гэй по дороге снова выпросила у меня мороженое, я, естественно, купил. И дальше мы пошли прогулочным шагом, она держала меня за руку. Я смотрел на нее, и все еще понимал, что не могу до конца осознать, что она беременна. Живота-то нет совсем. Хотя рано еще для живота, он появится только месяца через два, а может и позже, с учетом того, что у нее это первая беременность будет.

Домой мы добрались около половины двенадцатого, я по дороге купил «Дейли Ньюс» — ту самую газету, в которой сегодня должно было выйти мое интервью. Но читать на улице не стал, решил, что сделаю это дома в спокойной обстановке.

Поднялись наверх, Гэй сразу же ушла переодеваться в домашнее, я снял пиджак, ослабил галстук, уселся на диван, взял газету и развернул.

Проглядел первую страницу таблоида, вторую, и на третьей нашел то, что искал.

Наткнулся на свое фото на фоне очереди. Потом на фото того, как Гэй раздает хлеб — она была очень фотогеничной, выглядела красиво в таком образе. И третье — как какая-то женщина целует мне руку. Ну и рожа у меня была в тот момент, ничего не скажешь. Мафиозный босс, блин.

Несколько секунд я посмотрел на все это, а потом принялся читать.

Уотерс написал хорошо, и достаточно честно — похоже, что понял мою тихую угрозу в конце. Процитировал он не только мои слова о фонде и бизнесе, но и то, что я говорил про Гувера и грядущую большую войну. И это достаточно смело, таблоиды обычно предпочитают скандалы, а не аналитику.

Впрочем, скандал есть и тут, просто другого рода. Не «гангстер кормит людей», а «гангстер осмелился говорить о политике».

О Гэй там тоже было написано, пара абзацев, ее цитата.

Я внимательно дочитал до конца, потом пробежался по статье глазами еще раз. Послышались шаги босых ног — я повернулся и увидел, как из спальни вышла Гэй, уже в домашнем платье и с распущенными волосами. Посмотрела на меня, потом на газету.

— Вышло уже? — спросила она.

— Ага, — кивнул я.

— И хорошо написали?

— Нормально, — я протянул ей газету. — Посмотри, там и про тебя тоже есть. И фото твое.

И мое. В кои-то веки мое фото не в криминальной хронике, а совсем даже наоборот, в одобрительной статье. Странная же ситуация, кто вообще о таком мог подумать?

Она взяла газету и принялась рассматривать свою фотографию с разных ракурсов. Так голову повернула, эдак, прищурилась. Смешная она, честное слово.

— Я здесь хорошо вышла, — сказала она.

— Да, — кивнул я.

Потом принялась читать статью. Я посмотрел на ящик с сигарами на столике, помотал головой. Нет. Нельзя. Или если только в своем кабинете, да с открытыми окнами — Гэй туда не заходит, знает, что нельзя. Туда даже уборщица, которую мы наняли, не заходит, порядок там я навожу сам.

— Они написали про Петроград, — сказала моя жена. — Я не думала, что они это включат.

— Это хорошая деталь, — сказал я. — Журналисты такое любят.

— Ладно, — она свернула газету и протянула мне. — Кофе будешь?

— Лучше чай, — ответил я. — И тебе тоже советую чай, а не кофе.

— Чай… — проговорила она. — Прямо как в России. Пойду заварю.

И двинулась на кухню. Я свернул газету, положил ее на столик, откинулся на спинку дивана. Вот сиди теперь и думай, не глупость ли я сделал. Причем ладно, что я про кухни рассказал, чем выставился если не на всю страну, то на весь город. Про войну я рассказывать начал, и про политику.

Вот это большой вопрос. Очень большой вопрос. Но риск осознанный. Да и надо людей предупреждать начинать постепенно. И связи наводить с друзьями в Европе.

Потом поднялся и включил радио. Заиграла музыка. Я посмотрел на часы — полдень. Сейчас должен быть небольшой информационный бюллетень, они часто в полдень выходят. Но не полноценные новостные выпуски — те либо к восьми утра, либо к семи вечера.

И в действительности, песня доиграла, и послышался голос диктора. Я уселся обратно на диван, откинулся. Поговорили, как обычно, про депрессию, были и международные новости — в Стокгольме провели конференцию, на которой создали комитет по борьбе с правыми движениями, и одновременно с этим в Ханькоу командир гарнизона публично казнил шестнадцать коммунистов. Надеюсь, раньше этот командир не был дизайнером внутренних интерьеров.

Новости закончились быстро, про меня ничего не сказали. Ну а чего я ожидал — чтобы сразу и в газеты попасть, и на радио? Это было бы совсем уже странно.

А потом зазвонил телефон. Воскресенье, начало первого дня. Кому-то очень хотелось со мной поговорить. Я поднялся, вышел в прихожую, снял трубку и сказал:

— Слушаю.

— Чарли, это Фрэнк, — ответил Костелло. Да уж, если босс не знает отдыха, то его консильери уж тем более. — Прости, что беспокою в воскресенье…

— Да я знаю, что если ты звонишь, то дело важное, — ответил я. — Что случилось?

— Мне час назад позвонила некая Маргарита ЛеХэнд. Знаешь, кто это?

— Нет, — ответил я.

— Это личный секретарь Рузвельта, говорят, что они достаточно близки. В общем, губернатор приглашает тебя на благотворительный прием двадцать второго августа. В губернаторской резиденции в Олбани. Фонд помощи детям.

Я секунду помолчал. Вот так вот, уже? Статья ведь вышла только сегодня утром, с чего бы они приняли решение так быстро? Хотя… Фонд и столовые-то уже не первый день работают, и люди начали в них верить. Больше двух недель прошло, а там все так же кормят и кормят.

— Понял, — сказал я.

— Я думаю, это связано со статьей, которая сегодня вышла в «Дейли Ньюс».

— Ты тоже читал? — спросил я.

— Конечно, — ответил Фрэнк. — Я читаю газеты каждое утро, ты же сам знаешь. Все умные люди их читают.

— И что ты об этом думаешь?

— Честно сказать, Чарли?

— Мне от тебя нужна только честность, — я невольно усмехнулся.

— Я не могу это одобрить. Ты знаешь правила — наша жизнь тайная, и мы скрываем все ее стороны. Да, это не всегда работает — мы носим хорошие костюмы, ездим на хороших машинах, и все, кому это надо, все понимают. Но выступить перед газетами. Не всем это понравится.

— Я понимаю, — сказал я. В общем-то, такие же мысли были и у меня.

— Но также я понимаю, что если ты это сделал, значит считал это необходимым. У тебя есть план, ведь так?

— Так, — подтвердил я.

— И судя по всему, звонок от секретаря Рузвельта входил в твой план. Значит все получается.