С ним все было нормально, если учитывать его состояние. Улучшения не наступило, но опасность для жизни была уже минимальна. По крайней мере, так мне сказал врач. Я поговорил с ним, дал ему еще полсотни долларов лично, перекинулся парой слов с Терезой, которая дежурила там.

И поехал домой, отсыпаться.

На Мотт-стрит мы приехали без четверти девять. Галанте уже открыл столовую, как и положено, в восемь. Я предупредил его по поводу журналистов накануне вечером по телефону, но четко сказал, чтобы все было как обычно. А то знаю я эту показуху — достанет где-нибудь белые скатерти, расстелет, найдет официантов, выдаст им белые же рубашки. И будет это выглядеть…

Да странно это будет выглядеть, а еще с реальностью никак соотноситься не будет. Нет, этого мне совсем не нужно. Пусть пишут правду про то, как оно на самом деле.

Единственное, что я приказал — сделать обед, а не завтрак. Пусть журналисты оценят основное меню.

Гэй поехала со мной, оделась в простое темное платье, украшений надевать не стала, хотя в обычной жизни, как и большинство женщин в нынешние времена, любила обвешиваться ими. Пока ехали, болтала без умолку — была возбуждена, ей явно было интересно дать интервью журналистам. Правда задала и правильный вопрос — что ей говорить журналистам. Я сказал ей говорить, что думает, только молчать про мои дела. А то она и так слишком о многом в курсе. Хотя на самом деле все жены мафиози в курсе, просто молчат — таковы уж правила.

Я припарковал свой Кадиллак в одном квартале, подумав при этом, что уже вот-вот выйдет компактный Форд, который будет не уступать в мощности благодаря восьмицилиндровому, но при этом не будет привлекать столько внимания. А еще в нем будут ставить радио прямо с завода, что тоже немаловажно. Как только выйдет, сменю тачку.

Прошлись немного пешком. Уотерс и Педдер ждали у входа, оба, как мы и договаривались, в простых костюмах. А рядом с ними оказался третий — молодой парень с большой камере на ремне.

Я остановился, посмотрел на них.

— Я просил без фотографа, Джеймс, — обратился я к Уотерсу.

— Мистер Лучано, — сказал он. — Всего одна фотография. Не лицо крупным планом — просто вы здесь среди людей в очереди. Мы не будем ничего такого рисовать, просто покажем вас в исторический момент. Момент же в действительности исторический.

Ну хотя… Почему бы и нет. В газетах если и печатали мое фото, то либо старое, когда еще Лаки фотографировали для тюрьмы, либо случайные кадры в дорогих костюмах на выходе из ресторанов. А я сегодня еще и оделся скромно, не в рабочую одежду, конечно, в костюм, но один из самых худших.

Я посмотрел на парня с камерой. Он явно нервничал, но старался не показывать это. Повернулся, увидел очередь, которая тянулась за угол. Настоящий аншлаг, все хотят поесть.

— Хорошо, — сказал я. — Но я сам скажу когда, и никаких крупных планов лица.

— Договорились, — кивнул Уотерс.

— Пройдемте, — кивнул я головой, и мы двинулись в сторону входа в здание. Сегодня я в очереди стоять не планировал, это заняло бы слишком много времени, а у меня еще дела.

Этот гребаный Вакси подкинул мне дел, иначе не скажешь.

Меня узнали. Сначала люди в очереди просто косились, потом начали шептаться. Пожилая итальянка впереди сказала что-то своей соседке, и та резко развернулась и сказала:

— Дон Лучано.

— Бонджорно, — ответил я по-итальянски.

И тут она затараторила — про сына, который потерял работу, про внуков, которые до открытия столовых не ели уже по нескольку дней, и совсем ослабли. Я слушал, чувствуя на себе взгляды журналистов. Подозреваю, что они не понимали о чем она говорит, потому что были обычными англосаксами, и итальянского знать не могли.

А она вдруг схватила меня за руку и поцеловала. Как будто бы не знала другого способа сказать спасибо, или ее просто переполняли эмоции.

Я услышал тихий щелчок камеры. Повернулся к фотографу, нахмурившись. Он опустил аппарат и смотрел в сторону, притворялся, будто ничего не делал. На секунду мне захотелось схватить камеру и разбить ее, но я сразу же погасил этот порыв. Это вспышка ярости от прежнего хозяина моего тела, и я уже научился их ловить.

В последнее время это происходило все чаще, на самом деле. А теперь так вообще почти постоянно, наверное, потому что я делал что-то несвойственное характеру настоящего Лучано, вот его тело и реагировало.

Я не стал ничего говорить. Если хочет снимать — пусть снимает. Главное, чтобы в статье все написали правильно. Так, как надо мне.

Мы вошли в помещение, и на раздачу нам пришлось уже встать в очередь — вперед я не полез. Взяли подносы, подошли. Женщина за стойкой узнала меня, на секунду замерла — не ожидала явно, персонал не предупредили. Но все-таки справилась с собой, налила суп, положила в тарелку горячего и сунула два куска хлеба. Все то же самое, что и остальным.

Остальные мои спутники тоже получили, и мы двинулись к столу, уселись. Рядом оказалась семья — муж, жена, двое мальчиков. Ее глава кивнул мне, я поприветствовал его кивком в ответ, вспомнил — уже видел где-то, может быть даже на улице столкнулся.

И мы принялись за еду. Гэй осторожно попробовала ложку супа и проговорила:

— Хороший. Жирный, наваристый.

— Свинина, — ответил я.

— Вы используете свинину? — тут же обратился ко мне Уотерс. — Потому что это самое дешевое мясо?

— Потому что оно не только дешевое, но и сытное, — ответил я, чувствуя раздражение. — И питательное. Им можно наесться на весь день, и как вы сами видите, мяса в супе плавает много. Моя цель накормить людей, но я не могу на этом разориться. Если бы мы не экономили, я бы не смог открыть сразу тридцать столовых.

Педдер уже писал что-то в блокноте. Фотограф, кстати, еду есть не стал, а принялся ходить по залу, тихо, чтобы не спровоцировать конфликта, но он все равно снимал людей. Ну и хорошо, спорить с ним никто не станет, видно же, что они вместе со мной пришли. А там, может быть, эти фото в какой-нибудь музей Великой Депрессии попадут, и будет все не так пессимистично.

— А как же евреи из Нижнего Ист-Сайда? — спросил он. — Им ведь нельзя есть свинину.

— Раввины одобрили, — пожал я плечами. — Мы поговорили с ними, и они обратились к своим, сказали, что лучше они будут есть некошерное, чем голодать. Один из них, очень уважаемый ребе, сказал, что если кто-то из-за запрета умрет с голода, это будет на его совести.

— Разумно, — кивнул Уотерс.

Мы продолжили есть. Гэй быстро доела суп, потом жаркое, а хлеб переложила на мой поднос — наелась.

— Я пойду помогу на раздаче, — сказала она.

— Иди, — кивнул я. — Обратись к управляющему, вон он стоит.

Она встала и пошла к Галанте. Тот посмотрел на меня, я кивнул. Уже через полминуты Гэй принесли фартук, она встала за стойку и начала раздавать хлеб. Ее тоже узнавали, но в основном благодаря тому, что мы вместе ходили на мессу, и все знали, что она была моей женой. Люди что-то говорили ей, она отвечала, кивала.

Я увидел, что фотограф и это снял — поймал момент и щелкнул.

— Ну так, теперь мы можем задать несколько вопросов? — спросил Уотерс, когда мы доели.

— Как вам еда? — вопросом на вопрос ответил я.

— Простая, — кивнул он. — Но действительно сытная. И должно быть питательно. Это хорошие обеды, и я даже представить боюсь, во сколько вам встает один такой обед.

— Я не буду скрывать, — я пожал плечами. — Это зависит от количества народа. А чтобы накормить обедом одного человека уходит семь-восемь центов. Это не такие большие деньги, как кажется.

— То есть, это стоит немногим дороже газеты? — спросил он.

— Да, — кивнул я, посмотрел на него и сказал. — Только не вздумайте писать в газете о том, что правительство не может выделить восемь центов в день на прокорм людям. Мне не нужен конфликт с ними, совсем даже наоборот, я хочу помочь. К тому же если считать в общем — это не такая маленькая сумма. Все-таки через наши столовые в день проходит пятьдесят тысяч человек.