Утром я проснулась с таким настроением, с каким обычно просыпаются люди, которым всю ночь снились налоговая, бывший и говорящий холодильник, требующий ремонта. Только мне ничего не снилось. Мне вообще удалось поспать часа три, и то урывками, потому что каждый раз, когда за окном что-то шуршало, я открывала глаза и прислушивалась, не вернулся ли мой ночной мохнатый артист исполнить свой вой на бис. Ружье я, между прочим, так и оставила у кровати.
Я лежала под одеялом, смотрела на потолок и постепенно приходила к мысли, что всё это не могло быть случайностью.
Константин Орлов приезжает ко мне два раза за день, доводит до состояния «женщина с вилами», получает демонстрационный урок сельской дипломатии, уезжает весь в грязи и с обещанием вернуться. А ночью под моими окнами появляется огромный черный волк, воет так, будто ему не одобрили кредит, скребется и вообще ведет себя как специально обученный зверь из дешевого фильма ужасов. Слишком много совпадений для одной женщины, которая всего лишь хотела пожить спокойно в собственном доме.
Я села на кровати, откинула одеяло и потерла лицо ладонями. Волосы за ночь окончательно решили жить отдельно от меня, футболка перекрутилась, плечо ныло, потому что я уснула в неудобной позе, а где-то внутри уже поднималась злость.
И желание взять телефон, найти номер Орлова и спросить, где именно он арендовал волка. В зоопарке? Цирке? На каком-нибудь сомнительном сайте «животные для корпоративов, свадеб и психологического давления на одиноких женщин»?
— Ну ты и гад, Константин, — сказала я в пустоту и тут же поморщилась, потому что пустой комнате было всё равно, а мне стало только хуже.
Я сварила себе крепкий чай, потому что кофе закончился еще вчера, и это, конечно, было отдельным предательством мироздания. Потом стояла на кухне, жевала холодный кусок пирога с капустой прямо из холодильника и смотрела в окно на следы когтей на стене. Да, следы были. Не глубокие, но заметные. Три длинные полосы на деревянной обшивке, как подпись: «Константин Орлов. Твой ночной кошмар»
И чем дольше я смотрела на эти царапины, тем сильнее хотелось дождаться самого Орлова и высказать ему всё, и желательно, с демонстрацией дедова ружья в качестве иллюстрации к теме «так делать не надо».
Сначала я попыталась отвлечься бытовыми делами. Это обычно помогало, потому что быт в старом доме — штука жадная: отвернешься на пять минут, и он уже нашел, где протечь, отвалиться или начать подозрительно гудеть. Я вышла во двор, осмотрела стену, потрогала царапины пальцами и снова разозлилась. Потом взяла ведро, тряпку, попыталась отмыть грязь с крыльца, но вместо спокойной уборки получилась какая-то тихая война с досками.
Часам к одиннадцати я поняла, что если останусь дома, то начну караулить Константина у калитки, а это уже выглядело бы как зависимость. Поэтому я переоделась в джинсы и свободную синюю рубашку, кое-как уложила свое каре, посмотрела в зеркало и решила, что вид у меня вполне приемлемый для женщины, которая ночью угрожала волку ружьем, а утром собирается купить хлеб, кофе и, возможно, что-нибудь сладкое, чтобы не убить первого встречного.
Магазин находился в двадцати минутах ходьбы, но я всё равно поехала на старенькой машине. По дороге я, конечно, думала о Косте. Хотя очень старалась не думать. Это вообще отвратительная привычка мозга: говоришь ему «не думай о наглом мужчине в дорогом костюме», а он сразу услужливо показывает этого мужчину во всех ракурсах.
В магазине я купила кофе, хлеб, молоко, сыр, печенье, две булочки с корицей и еще шоколадку, потому что внутренний голос сказал: «Виталина, сегодня не просто можно, сегодня нужно!» Я этому голосу всегда доверяла, особенно когда он говорил приятные вещи. На кассе продавщица тетя Нина, та самая, которая знала новости быстрее городских пабликов, посмотрела на меня поверх очков и спросила, что это у нас ночью за волки выли.
— Да кто его знает, теть Нин, — ответила я, складывая покупки в пакет. — Может, природа. Может, чей-то воспитанный питомец решил устроить концерт. Может, богатые люди теперь так развлекаются: сначала выкупают улицу, потом запускают спецэффекты.
Она оживилась мгновенно, как и положено женщине, которая живет ради таких разговоров.
— Это ты про тех, что торгово-развлекательный центр строить собрались? Так я же говорила, что не просто так они вокруг ходят. У них там хозяин, говорят, богатый, страшный, красивый, но я таких не люблю. Они сначала улыбаются, а потом документы подозрительные подсовывают.
Я еще пару минут перемывала косточки Константину, а потом пошла на выход.
По дороге домой я злилась уже так сильно, что даже радио выключила. Оно там что-то бодро пело про любовь, и я решила, что любовь сегодня неуместна, как вечернее платье на субботнике. Когда подъехала к дому, первым делом посмотрела на дорогу. Черной машины не было. Рабочие вдалеке суетились, техника стояла на соседнем участке, но сам Орлов не появился. Это почему-то разочаровало меня почти так же сильно, как обрадовало.
Я занесла пакеты на кухню, поставила чайник, съела одну булочку прямо над раковиной, чтобы не сыпать крошками на стол, и стала составлять в голове речь. Большую. Красивую. С обвинениями, фактами и фразой «если ещё раз под моими окнами завоет хоть один волк, я буду стрелять прям в лоб». Потом передумала и решила добавить: «и счёт за ремонт стены отправлю вам лично». Потом снова передумала, потому что формулировка была слабовата. С Константином Орловым надо было говорить четко. Он такой человек: если дать ему маленькую щель, он туда просунет договор, юриста и экскаватор.
После обеда я попыталась заняться грядкой, но мысли всё равно возвращались к нему. Я полола сорняки, дергала их слишком зло, бросала в ведро и представляла, как он стоит у калитки с этим своим спокойным лицом. Потом представляла, как я ему говорю. Потом как он отвечает. Потом как я отвечаю еще лучше. Через полчаса я поняла, что сама с собой уже почти поругалась и даже победила, поэтому пошла на чердак разбирать старые коробки. Логика была простая: если уж в голове бардак, надо хотя бы в доме сделать видимость порядка.
Чердак встретил меня пылью, запахом старого дерева и коробками, которые предыдущие хозяева, видимо, оставили в надежде, что когда-нибудь они сами рассосутся. Я вытащила вниз два пакета ненужного хлама, нашла старую рамку без стекла, три банки с неизвестными шурупами и какое-то кружевное покрывало, которое, возможно, было красивым лет сорок назад. Подниматься и спускаться по лестнице несколько раз подряд было тяжело, особенно после бессонной ночи, и я уже через десять минут вспотела так, будто не коробки таскала, а лично строила этот их торговый центр. Но останавливаться не хотела. Потому что стоило остановиться, я снова начинала прислушиваться к дороге.
К вечеру я окончательно устала, но так и не дождалась его. И это бесило.
Я стояла у кухонного стола, резала сыр к ужину и ругалась сама на себя, когда за окном послышался далекий шум двигателя. Я замерла с ножом в руке, потом очень медленно повернула голову к окну. Сердце неприятно толкнулось, но я тут же сказала себе, что это не сердце, а злость. Просто злость так стучит. Бывает.
Шум приближался.
Я вытерла руки о полотенце, вышла в коридор, взяла с полки фонарик, а потом подумала и прихватила молоток, который так и лежал возле входа после утренних работ. Ружье трогать не стала. Я всё-таки приличная женщина.
Когда я вышла на крыльцо, на дороге возле моего забора действительно остановилась машина. Но не черная. Светлая, старая, соседская. Из нее вылез водитель с пакетом и помахал мне рукой.
— Виталин, это тебе тетя Нина пирожков передала!
Я несколько секунд стояла на крыльце с молотком в руке и смотрела на него так, что бедный мужчина даже пакет прижал к груди.
— Спасибо, — сказала я наконец, чувствуя, как щеки начинают гореть от злости на саму себя. — Передайте тете Нине, что она святая женщина.
Он осторожно оставил пакет у калитки и поспешил обратно в машину. Я же спустилась с крыльца, забрала пирожки, вернулась в дом и поставила их на стол. Пахли они капустой, луком и домашним тестом. Прекрасно пахли. Так пахнет жизнь, в которой нет Константина Орлова, стройки, черных волков и идиотского ожидания у окна.
