Голова тем временем работала сама по себе, отдельно от всего прочего. Так уж она у меня устроена, паскуда старая, что даже над мертвым другом принимается прикидывать порядок дел. Землю по зиме не возьмешь ни лопатой, ни ломом. Значит, костер. Дров надо возов пять, а то и шесть. Волокушу под низ пустить, лапника сверху набросать.

— Е… евевюфка?

Звук донесся откуда-то снизу.

Я застыл. Дыхание перехватило на половине вдоха, а грудь болезненно сдавило. Руки сами собой разжались, выпустив медвежий мех.

Морок? Почудилось от переутомления и горя?

Я медленно оторвал лицо от мокрой шкуры и поднял голову.

Миша лежал на боку, тяжело втягивая морозный воздух ноздрями. Запутанная в синтетические веревки морда чуть приподнялась над волокушей. Зверь моргнул, прогоняя налипший на ресницы иней, и посмотрел прямо на меня.

Темные, глубокие и совершенно осмысленные медвежьи глаза с легким непониманием оглядывали бетонный козырек бункера, заснеженный двор и мою замерзшую физиономию. Над башкой снова тускло мерцала знакомая желтая строка восьмого уровня.

Мигнула, вернулась и горит ровнехонько.

— А… а фде мы? — просипел шатун, с трудом ворочая прокушенным языком в туго стянутой пасти.

— Миша! Мишка! Родной мой! — выкрикнул я хриплым голосом.

Я снова привалился к гигантской туше, обхватив руками мохнатую башку, зарывшись пальцами в шерсть, с силой трепля круглые уши. Медведь тихо засопел, уткнувшись мокрым кожаным носом мне прямо в плечо, пачкая куртку, но мне до этой грязи не было совершенно никакого дела.

Друг живой. Дышит. Разговаривает.

Я поспешно отстранился и потянулся к поясу, вытащив из ножен охотничий нож.

— Сейчас, погоди немного, сейчас ослаблю, — забормотал я торопливо, придвигаясь к морде шатуна.

Острое лезвие аккуратно подцепило тугой зеленый узел под нижней челюстью. Синтетический шнур поддался с треском, лопнул, и я стянул с медвежьей пасти остатки веревки, при этом огромные когтистые лапы я оставил намертво связанными. Доверие доверием, радость радостью, однако в лесу рисковать понапрасну нельзя категорически. Зверь только-только вынырнул из жуткой горячки, а значит, требовалось перестраховаться и поглядеть на его дальнейшее поведение.

Резать веревку под клыками я и вовсе бы не стал, будь моя воля. Только связанная пасть у зверя после такой горячки означала верную смерть от жажды или удушья, а разговор с товарищем через путы выходил и вовсе издевательский. Лезвие я вел медленно, а лицо держал в стороне от челюстей.

Миша шумно выдохнул, широко зевнул, обнажив пожелтевшие клыки, и с громким клацаньем сомкнул челюсти. Шатун потерся мордой о край самодельной волокуши, счесывая с усов намерзшую ядовитую пену.

— Ох, егерюшка, — пробасил он, и голос его постепенно обретал привычную лесную глубину. — Чего ж вы меня так скрутили-то дюже крепко? Лапы ажник затекли, и не чую я их. Я ж пошевелиться не могу. И яко мы тут оказалися, вразуми меня?

Я сунул нож обратно в ножны, чувствуя, как начинают дрожать колени от спадающего напряжения. Опустившись прямо на затоптанный снег рядом с волокушей, я посмотрел на медведя.

— У моего бункера мы, Миш. Мы тебя на волокуше привезли.

Шатун удивленно пошевелил ушами, попытался приподнять связанную переднюю лапу и со стуком уронил ее.

— До бункера твоего? Энто как же так вышло? Я помню, пошел к ручью водицы испить… В горле пересохло, сил терпеть вовсе не было. Подошел к бережку, водицу светлую увидал… И все. Потемнело в глазах. Дальше мгла сплошная, жар кипучий. Ничавошеньки не помню.

Я почесал шершавую щетину на подбородке, вспоминая жуткую картину на обледенелом берегу и тяжелый бой.

Про то, как он выл и просил меня уходить, я решил умолчать. Ни к чему зверю знать, каким усилием он держал собственные челюсти сомкнутыми. Такое помнить незачем, а вот грызть оно будет долго.

— Плохо дело было, друг мой. Ты заразу подцепил от Когтереза на тракте, хворь тебе разум задурманила. Воды у ручья ты испугался, а потом пошел в самую чащу. Мы тебя нагнали аккурат у жилища старого Лешрака. Ты кидаться на нас удумал, ревел страшно, пену пускал. Пришлось мне стаю натравить да самому на твою шею навалиться. Скрутили мы тебя, связали по лапам, чтобы ты никого не задрал и сам не сгинул.

Медведь слушал очень внимательно. Его желтые глаза округлились, отражая свет дежурной лампы над дверью шлюза. Он тяжело вздохнул, уныло опустив голову.

— Знамо дело, — покладисто прогудел Миша, смиряясь с фактом своего пленения. — Коли я сдурел вконец, то правильно вы меня увязали. Наворотил бы я дел… Ох, наворотил бы, вовек бы прощенья не нашел бы. Спасибо тебе, егерюшка. И волкам поклон передай при встрече. Век их добро помнить стану.

— Как ты себя чувствуешь сейчас? — спросил я, пристально разглядывая его массивную тушу. — Голова не кружится? Жар ушел?

Медведь насупился, прислушиваясь к собственному организму. Он глубоко вдохнул, шумно выдохнул, дернул могучими плечами внутри стягивающих пут.

— Чудно мне как-то, егерюшка, — басовито протянул он. — Мозги вроде прояснилися. И мороз по шкуре идет, как и надобно по зиме. Да только чую я, сидит в нутре моем некая хвороба потаенная. Словно уголек под золой тлеет, но наружу не лезет, спит. Вроде и не грызет нынче, а вроде и тяжелит шибко.

Я нахмурился, обдумывая услышанное.

Видимо, исцеление ослабило острую фазу болезни и вернуло зверю рассудок, однако вирус оказался хитрым и невероятно живучим. Он ушел в спячку, спрятался глубоко в крови, дожидаясь подходящего момента или ослабления медвежьего иммунитета.

От такого расклада на душе у меня заскребло. Уголек этот мог тлеть неделю, месяц, а мог полыхнуть завтра поутру. Никаких сроков мне не подскажет ни один справочник, потому что справочников на иномирную дрянь не пишут. Заряд лечилки Система вернет мне через шесть часов. Стало быть, всякий раз, как в косолапом начнет разгораться вирус, я буду обязан к этому времени иметь навык готовым к использованию.

Расслабляться было рано. Мише требовалась полноценная помощь столичных ученых и эльфийских лекарей, мощная сыворотка или лекарство, способное выгнать заразу из тела окончательно, потому что мой навык давал нам лишь небольшую отсрочку.

— Будем лечить тебя дальше, косолапый, — произнес я твердо. — Вытравим из тебя эту заразу. Не знаю пока как, но поверь, найду способ.

— И то ладно, — Миша прикрыл глаза, успокаиваясь.

Затем он приоткрыл левый глаз, посмотрел на меня с некой звериной заминкой, пошевелил черным кожаным носом и тихо добавил.

— Слухай… — начал он.

— М? Что такое?

— Жрати хочецца, егерюшка… — виновато выдал Миша. — Есть чего?

Таежную ночь нарушил мой внезапный хохот, который вырвался абсолютно неконтролируемо.

Я смеялся до слез, запрокинув голову к небу.

Вот же морда медвежья!

Только что умирал у меня на руках, чуть до инфаркта не довел, заставив оплакивая товарища. Аистоило прийти в себя, продрать глаза, как он первым делом интересуется про пожрать!

Голодный он, видите ли!

— Жрати ему хочется, — буркнул я, не прекращая смеяться и рассекая ножом стягивающий лапы паракорд. — Пошли, найдем чего- нибудь…

Я вынес на крыльцо деревянный стул, поставил его у входа и опустился на сиденье, скрипнув сидушкой. Впервые за весь день лес дышал спокойствием, а мне сейчас именно этого не хватало, чтобы унять гудящую голову за бесконечные сутки.

С кухни я прихватил еду. Себе на скорую руку отварил макароны, шлепнул туда половину банки тушенки и перемешал прямо в алюминиевой миске. Жир от мяса расплавился, обволакивая рожки, и от горячего варева повалил густой пар.

А вот для лохматого товарища я расстарался отдельно. Открыл банку тушенки целиком и вывалил весь этот холодец в широкий таз.

Расстарался, ага. Пятнадцать банок стояло у меня в кладовой с момента последней поставки, нынче осталось тринадцать с половиной. А при таком соседстве этот запас закончится к завтрашнему обеду, а значит, надо чтобы Миша сам себе пищу добывал, как и раньше, а то никаких запасов не напасешься.