— Ищите, братцы, — хрипло выдохнул я, обращаясь к стае.

Черные носы опустились к снегу. Волки рассыпались веером, втягивая воздух с громким сопением.

Опустившись на корточки у самого входа в берлогу, я стал всматриваться в следы. На истоптанном снегу вспыхнули светящиеся отпечатки. Следов было много, они накладывались один на другой, переплетались и путали картину. Я щурился, выхватывая взглядом детали, и анализировал интенсивность свечения. Вскоре нужная цепочка нарисовалась кристально ясно. Яркие, свежие вмятины от огромных когтистых лап уходили от берлоги в сторону густого малинника.

Пассивка честно доложила и давность. Вчерашние сумерки. Аккурат тот час, когда порядочные шатуны отходят ко сну, а моего куда-то понесло из теплого дома.

Я указал рукой на дорожку.

— Эти. Вот эта цепочка, смотрите. Он пошел туда, — произнес я, тяжело поднимаясь.

Вожак метнулся к указанному месту. Он опустил голову, шумно втянул морозный воздух и замер. Шерсть на его загривке вздыбилась. Зверь поднял желтые глаза на меня и глухо зарычал.

— След свежий, — пробасил он. — Но пахнет скверно. Запах дурной. Пахнет горячкой и порченой кровью.

Я скрежетнул зубами.

— Веди, — коротко приказал я, перехватывая автомат.

Стая рванула по следу. Волки шли уверенной рысью, прорезая снежные заносы. Я бежал следом, стараясь не отставать. Дыхание сбилось на первых ста метрах. Грудь ходила ходуном, в правом боку болезненно закололо. Ноги гудели, но я заставлял себя передвигать ботинки, игнорируя усталость.

Можно было бы включить Звериную Силу, но она действует всего пять минут, а затем на меня такой откат навалит, что я просто рухну в сугроб и усну посреди леса. И дай бог, чтоб волки догадались меня обложить со всех сторон и не дать замерзнуть.

Мы углублялись в незнакомую часть леса. Следы Миши шли ровно, шаг был широким и уверенным. Покуда ровно.

Я смотрел на отпечатки и ловил себя на глупой надежде. Может, он здоров? Может, ворочался-ворочался, пытаясь хоть как покемарить, но затем, не найдя сна, встал и побрел куда-то? Сейчас мы выскочим на поляну, а он сидит на пне, чешет толстое пузо и басит удивленно: «Братцы, а чевой вы это такие переполошенные, аки белены объелися?»

Надежда эта грела душу ровно до того момента, пока между деревьями не показался пологий берег незамерзающего лесного ручья.

Волки резко затормозили, рассыпавшись по обледенелому краю. Я вывалился из кустов следом за ними, тяжело опираясь на ствол молодой осины и судорожно хватая колючий воздух ртом. Я вытер пот, заливающий глаза, и посмотрел на снег перед черной бегущей водой.

Картина на берегу заставила застыть на несколько долгих секунд.

Снежный покров у самой кромки льда был изрыт до мерзлой земли. Глубокие рваные борозды говорили о том, что огромный зверь отчаянно вгонял когти в почву. Ближайшие кусты оказались сломаны, а на стволе растущей рядом ольхи зияли свежие следыт того, что в кору кто-то яростно вгонял когти.

Миша был здесь. Был и явно боролся с тем, что очень часто настигает пораженных бешенством зверей, а именно с гидрофобией. Шатун топтался на месте, рвал землю когтями и пытался пересилить собственный организм, который отчаянно требовал воды.

Страшный диагноз, известный каждому леснику, подтвердился окончательно. Самый верный и самый поганый признак зрелого бешенства. Видал я такое в прошлой жизни, когда кобель сутки стоял над полной миской, выл от жажды в голос и не мог заставить себя сделать ни одного глотка. Гортань запирает намертво, и никакая воля тут не подмога, потому что мозг уже поражен, и мышцами управляет зараза.

Отметил я, холодея, и другое. От момента, когда Мишаня испачкался на тракте до этого изрытого берега прошло всего двое суток, не больше. В моем прежнем мире такая хворь зрела в звере неделями, в крупном и вовсе бы месяцами тлела. А здесь… Не по земным правилам работала зараза, ох не по земным.

В груди у меня начали скрести не то, что кошки, а целые, мать их, тигры, разрывая душу на части. Я представил, как он стоял здесь, изнывая от чудовищной жажды, смотрел на спасительную влагу и задыхался от спазмов.

Я стиснул зубы так сильно, что челюсти заныли.

Нет. Пулю в лоб верному другу я пускать не стану. Мы навалимся на него толпой и повалим в снег. Паракорда в моих подсумках метров тридцать, хватит стянуть намертво и лапы, и морду, и каждый сустав в придачу. Притащу его в бункер, свяжу так, что и когтем не поведет, и глаз с него не спущу. А дальше пусть впрягается наука. Белка моя уже лежит в столичной лаборатории, пробы Василя крутят в склянках эльфийские алхимики. Умные головы грызут эту дрянь с разных сторон, и я им устрою третью. Ольгу подниму со всеми ее связями, из канцелярских ученых ответы клещами вытяну, а понадобится, так и два государства поставлю на дыбы. Но этой мохнатой горе сгинуть не дам ни за что.

Я поднял полный решимости взгляд на Вожака.

— Дальше, — хрипло скомандовал я, махнув рукой.

След от ручья изменился разительно, потому что больше не было ровной медвежьей походки. Отпечатки стали плутать и вилять из стороны в сторону. Шатун явно начал терять контроль над телом. Он заваливался на бок, волочил лапы, пропахивая в снегу кривые глубокие борозды.

Мы ускорили темп. Волки перешли на бег. Я рванул следом, игнорируя резь в легких и горящие огнем мышцы. Ветер свистел в ушах, колючие ветки хлестали по лицу, оставляя саднящие царапины.

Высоко над кронами елей раздался резкий, гортанный крик ворон. Черные птицы закружили над местом, хлопая тяжелыми крыльями и подавая сигналы.

Вожак мрачных волков вскинул морду, поймав запах прямо из воздуха и сорвался в галоп.

— Близко! — прорычал он на ходу. — След совсем горячий!

Собрав остатки сил, я рванул следом. Лес мелькал где-то на периферии. Сердце колотилось под горлом.

Мы вывалились из густого малинника на небольшую поляну. Я чудом не упал, зацепившись ботинком за очередной скрытый корень, и остановился, уперев ладони в колени.

Место оказалось до боли знакомым. Густые кроны вековых исполинов, старые узловатые корни, выпирающие из-под снега. Мы находились на самой границе тех дебрей, где некогда жил и проводил свой последний ритуал Лешрак.

Из всех углов бескрайней тайги хворого шатуна принесло аккурат сюда, к порогу мертвого хозяина.

В центре поляны, прямо посреди сугроба, замерла гигантская бурая гора.

Миша стоял спиной к нам. Его плечи были опущены, голова свесилась к самой груди. Густая шерсть висела грязными сосульками. Он не двигался, лишь мерно покачивался из стороны в сторону, с трудом удерживая равновесие на подгибающихся лапах.

Волки Мрака мгновенно обступили полукругом вокруг Миши. Они крались бесшумно, припадая животами к снегу и скаля белые клыки.

Во рту у меня стояла сплошная сушь. Я опустил автомат стволом вниз и сделал осторожный шаг вперед. Снег под подошвой громко скрипнул.

Над понурой башкой висела знакомая строка. [МЕДВЕДЬ-ШАТУН, 8 УРОВЕНЬ]. Цвет ее покуда держался желтым, только успокаивал он меня слабо. Я слишком хорошо помнил, как быстро эти буквы умеют менять окрас. Быстрее, чем зверь успевает прыгнуть.

Козырь у меня оставался ровно один. «Друг зверей» переводил звериную речь, и это была лишь видимая его половина. Вторая умела понимать чужие чувства, уговаривать, усмирять. Возьмет ли эта ласка мозг, выеденный хворью, не знал ни я, ни, подозреваю, сама Система.

— Миш, — хрипло позвал я. — Миш, ты меня слышишь?

Ветер стих. Ветви замерли.

Медведь вздрогнул. Бурая туша замерла. Огромный зверь медленно, невероятно медленно начал поворачиваться в мою сторону.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: поздравляю с завершением первого этапа скрытой цепочки задач. «Беда на тракте» завершена. Активирована задача «Спасти рядового Мишу».]

Движения Миши выходили рваным и неровным. Шатун переставлял лапы тяжело переваливаясь. Я невольно стиснул цевье автомата, а в горле пересохло.