Я сложил жерди крестом и туго перевязал их остатками паракорда. Волокушу я вязал по науке деда Тимофея. Старый лесничий на таких вытаскивал из чащи подраненных лосей и приговаривал, что худая волокуша хуже худого коня. Сформировав широкую раму, я густо устелил ее нарубленным лапником, искренне надеясь, что эта конструкция сможет уволочь пятисоткилограммового медведя.

Погрузка отняла у нас последние крохи сил. Вожак и самые крупные волки вцепились зубами в бурую шкуру, упираясь задними лапами.

Мы тянули, скользили на льду, падали на колени и снова тянули. Огромная туша медленно наползла на деревянную раму.

Медведь глухо ворочался, рычал сквозь стянутую пасть и пытался развалить нашу спасительную конструкцию.

Я нарезал из свободных строп прочные лямки. Широкие петли легли на мощные груди Вожака и еще четырех крупных волков. Себе я оставил самую толстую веревку. Шнур лег через левое плечо, врезаясь в натруженную ключицу.

— Пошли, братцы, — хрипнул я, налегая на лямку. — Отволочем его к моему бункеру.

Волки сначала не могли понять, что я от них хочу, но когда я стал тянуть, то они быстро сообразили, что стали теперь стаей для упряжки.

А там глядишь и никакой гравиборд мне не нужен будет… Стану рассекать по лесу, как самый настоящий Леший, катаясь на Волках Мрака. От такого вида сюда ни один браконьер больше в жизни сунуться не посмеет.

Снег натужно заскрипел под деревянными полозьями, и волокуша медленно сдвинулась с места.

Дорога назад превратилась в одну бесконечную пытку. Темнота скрывала ухабы и поваленные стволы. Мы тащили полутонный мычащий груз сквозь густые лесные дебри. Веревка натирала кожу сквозь плотную ткань куртки. Холодное дыхание обжигало гортань. Гравиборд мой так и остался зарытым в сугробе у поляны схода. Ну да железке в снегу ничего не сделается, а крюк за ней стоил бы нам лишнего часа. Потом зайду.

Волки шли рядом, низко опустив головы. Бока зверей тяжело вздымались, с высунутых длинных языков капала горячая слюна. Шатун на волокуше не прекращал свою бессмысленную борьбу. Медведь дергался, раскачивая самодельные сани из стороны в сторону, усложняя нашу задачу вдвое. Каждый его мышечный рывок отзывался острой болью в моем левом плечевом суставе, и я прекрасно понимал, что увижу, когда зайду в дом и гляну в зеркало.

Сплоховал я что-то… надо было взять с собой Бу, он бы смог Мишу немного «приподнять» своей магией, как мне кажется. Ведь У-ука-то он смог «придавить» к земле? Вот и Мишу, думаю, смог бы немного нам облегчить. И тогда быстрее бы дело пошло.

Эх, Егор Павлодмитрич, дурья твоя башка.

Соленый пот катился по лицу, тут же замерзая на бровях мелкими сосульками. Я смотрел исключительно себе под ноги. Ботинок опускается в рыхлый снег. Толчок. Второй ботинок. Толчок. Лес тянулся монотонно тянулся, очень долго не меняясь вообще. Сколько часов сожрала эта дорога, я сказать бы не взялся. Небо над макушками елей начало едва заметно сереть.

Впереди забрезжил долгожданный свет дежурной лампы, а следом из темноты вынырнул бетонный козырек бункера.

Упряжка выкатилась на расчищенную площадку перед металлическим входом. Я скинул натершую плечо лямку, сделал неаккуратный шаг, нога подкосилась, и я тяжело осел прямо на холодную бетонную ступеньку крыльца. Хорошо, что головой не прислонился со всего размаху.

Вожак медленно подошел ко мне. Огромный волк стряхнул с себя веревочную шлею, сел напротив и внимательно посмотрел в мои уставшие глаза. Желтые радужки тускло мерцали в свете электрического фонаря.

— Мы донесли его, егерь, — пророкотал волчище, тяжело переводя дух. — Что будет с косолапым дальше? Хворь сожрала его разум. Он не ведает своих.

Я вытер мокрый лоб грязной перчаткой.

— Буду делать все, чтобы его спасти, — ответил я тихо. — Покуда дышит, надежда остается.

Мой взгляд переместился на остальных тяжело дышащих в снегу волков.

— Вы свой долг передо мной закрыли. Теперь слушай мой наказ, Вожак. Разбейте стаю, прочешите каждый угол этого квадрата. Бдите все лесные тропы. Ежели кто из зверей подает похожие признаки бешенства, в драку не лезьте. Сообщайте мне, как и было сказано на сходе. Я приду и разберусь.

Волк Мрака медленно кивнул массивной головой.

— Твое слово услышано. Стая будет смотреть в оба.

Зверь развернулся, глухо рыкнул своим собратьям, и черные тени одна за другой растворились в ночной тайге. Начавший падать свежий снег очень скоро скроет их следы. Я остался на бетонной площадке совершенно один.

Тишину нарушало только мычание связанного медведя.

Миша лежал на нарубленных еловых лапах, медленно покрываясь блестящим инеем. Глаза безумно вращались, налитые дурной кровью. Мутная пена проступала сквозь плотные витки паракорда на морде, замерзая грязными сосульками на жесткой шерсти. Зверь дергал связанными лапами, пытаясь порвать путы, и глухо, утробно рычал.

Я уперся ладонями в обледенелый бетон и заставил себя встать. Колени отчаянно дрожали. Подойдя к волокуше, я тяжело опустился на корточки прямо в снег. Мороз мгновенно пробрался сквозь теплые штанины, кусая суставы.

Я стянул рукавицу и протянул ладонь, положив ее на дергающееся медвежье плечо.

— Ну и что мне с тобой делать, друг? — спросил я в пустоту зимней ночи.

Лекарств у меня не имелось совершенно. Белка моя только нынче в обед улетела в столичные лаборатории, и покуда ученые головы разберут заразу по косточкам, пройдут дни, а то и недели. Пробирки эльфийских алхимиков крутились где-то в резервации с тем же неспешным сроком. А у Миши в запасе не было и одной ночи. Сердце шатуна попросту не выдержит такого бешеного ритма и постоянного мышечного напряжения.

Мысль пришла внезапно, ударив в уставшую голову яркой вспышкой.

А что… что, если попробовать? Вдруг, если не вылечит, то хотя бы отсрочит неизбежное? Ведь и терять-то нам обоим было абсолютно нечего.

Я перенес вес вперед, положил обе обнаженные ладони на широкую, часто вздымающуюся медвежью грудь и закрыл глаза, полностью сосредоточившись.

«Исцеление».

Мягкое и едва уловимое поначалу тепло зародилось где-то глубоко в груди. Оно скользнуло по моим рукам вниз, собираясь в ладонях. Я приоткрыл веки и увидел, как из-под пальцев начинает пробиваться зеленоватое свечение. Свет потек, плавно просачиваясь сквозь грязный бурый мех прямо в пылающее нутро огромного зверя.

На себе я эту силу гонял не раз и знал ее повадку. Работала она приятно, снимала напряжение, придавала сил и унимала боль.

Ладони ощущали, как под толстой шкурой бьется загнанное сердце медведя. Удары следовали один за другим с пугающей скоростью и такой силой толчка, словно в следующий момент проломят грудную клетку. Я стиснул зубы до скрипа, посылая магическую энергию все глубже, стараясь залить светом каждую воспаленную жилу шатуна.

Давай, родимая, вытягивай. Я мысленно подгонял лечилку, словно это может как-то повлиять. Молиться я отвык еще в той жизни, а тут поймал себя на том, что губы сами шевелятся, перебирая что-то беззвучное и очень старое.

Светящаяся строка над башкой зверя начала меняться прямо на моих глазах.

Кроваво-красный оттенок букв, кричащий о смертельной угрозе и полном безумии, вдруг мелко задрожал, и по краям надписи проступили более светлые пятна. Я вглядывался в системный маркер, не веря своим глазам. Красный цвет неохотно начал выцветать, приобретая оранжевый оттенок.

Зеленое свечение под руками разгоралось все ярче. Оранжевые буквы над головой шатуна подернулись рябью в очередной раз и наконец налились желтым цветом. Цветом моего прежнего лохматого товарища.

Жуткие мышечные судороги, сотрясавшие полутонную тушу, начали отступать. Миша перестал мотать связанной мордой и пытаться скрести снег перетянутыми лапами. Бурые бока расслабились, тело грузно осело на еловый лапник волокуши. Зверь медленно прикрыл налитые дурной кровью глаза, а злобно клокочущий сип в гортани перешел в протяжный выдох.