Сотни блестящих в сумерках глаз смотрели на меня не мигая, и от этого всеобщего молчания у меня внутри начало стремительно расползаться противное склизкое чувство. Сердце ухнуло куда-то вниз, в самый желудок, а затем принялось колотиться о ребра с такой силой, что удары отдавались прямо в барабанных перепонках.

Знал я такое молчание еще по прошлой жизни. Так молчала деревенская сходка, когда спрашивали про ушедшего в тайгу и не вернувшегося. Никто ничего, естественно, не знал, и от того все становилось яснее некуда.

Лось тяжело переступил копытом. Птицы на ветвях притихли. Я обвел взглядом темную толпу еще раз, вглядываясь до рези под веками, искренне надеясь, что гигантский шатун просто затерялся в задних рядах или прилег отдохнуть за широким стволом.

Но медведя на поляне не наблюдалось.

Холодный пот выступил на лбу вопреки ледяной стуже. Перед глазами снова промелькнули воспоминания прошедших дней: Миша; черная туша; кожаный нос у самой пасти, и мой запоздалый окрик про слюну. Тяжелый медвежий вздох, с которым он поднялся и потопал охранять Наиру.

Я выпрямил спину, скользнув взглядом по притихшим реликтам, по стае прыгунов, по лисицам и огромным волкам.

Мне требовалось сказать, причем говорить так, чтобы до каждой звериной души дошло с первого раза. Лешрака больше нет. Лес остался на мне, и перекладывать эту ношу было не на кого.

Рука сама нашарила в кармане разгрузки сухую веточку — все, что осталось мне от старого сморчка. Пальцы стиснули ее сквозь плотную ткань. Береги этот лес, егерь. Так он сказал.

— Слушайте меня все, — произнес я громко. Голос прозвучал хрипло, но твердо, разлетаясь над заснеженными макушками елей. — Слушайте и запоминайте каждое слово. В наш лес пришла хворь. Страшная хворь, от которой нет спасенья. Зверь, который ее подхватит, теряет всякий разум.

По рядам прокатился тревожный шепоток. Василиск сухо зашуршал чешуйчатым хвостом о поваленное бревно. Я сделал шаг вперед, продолжая.

— Больной зверь не ведает страха. Он не чует боли. У него наступает помрачение рассудка, и единственное, чего он желает — убивать. Рвать на куски любого, кто попадется на пути. Он не узнает ни брата, ни мать, ни вожака. Вчера я своими глазами видел, как больная белка сначала задрала всю свою родню, а затем загрызла ворону, которая была вдвое больше нее, растерзав на мелкие клочки.

Птицы на ветках тревожно захлопали крыльями. Прыгуны испуганно прижали длинные уши к головам и сбились в серые кучки поплотнее.

— Узнать больных легко, — я поднял руку в толстой перчатке, загибая пальцы. — У них из пасти идет густая пена. Глаза наливаются дурной кровью. Они кидаются на вас сразу. Если вы увидите такого сородича или любого иного зверя со странной повадкой, не вздумайте к нему подходить. Не пытайтесь заговорить. Не смейте нюхать! Уносите лапы так быстро, как только способны. И запомните главное правило: зараза передается через укус и слюну. Любая царапина, оставленная клыками или когтями, на которых есть слюна, заражает.

Я перевел дух и добавил, обводя взглядом ряды.

— Заметили хворого — шлите весть мне. Птицы сыщут меня быстро. Сами не геройствуйте. Ваше дело — углядеть и упредить остальных. Останавливать хворых буду я.

Я ожидал, что кто-нибудь спросит, каким образом я их буду останавливать, но никто не подавал голоса, и мне оставалось сказать самое сложное.

— И вот еще что, — я опустил руку и посмотрел на огромного Волка Мрака, восседающего впереди своей стаи. — Мне нужна ваша помощь. Миша, как вы успели заметить по моему вопросу, пропал. И я очень боюсь, что он встретил эту заразу. Мне нужно найти его. Найти до того, как случится непоправимое.

Воцарилось молчание. Лисицы опустили морды к снегу. Лось перевел взгляд в сторону, шумно втягивая ноздрями морозный воздух. Росомаха заворчал что-то себе под нос и попятился в тень. Никто не хотел добровольно идти искать огромного медведя-реликта, который, вполне возможно, прямо сейчас обезумел и готов разорвать любого встречного на лоскуты. Инстинкт самосохранения брал свое.

Винить их у меня не поворачивался язык, ведь своя шкура ближе к телу, тут ничего не попишешь. Просить зверя идти на бешеного реликта было все одно что просить прыгнуть с высотки без парашюта. Я и не просил бы, будь у меня хоть один другой выход.

Внезапно в рядах черных волков началось движение.

Вожак-Реликт поднялся на лапы и шагнул вперед, оставляя в снегу отпечатки. Он остановился в трех шагах, глядя желтыми глазами прямо на меня.

— Стая слышала тебя, егерь, — пророкотал волчище. — Мы помним долг. Ты уберег нашего щенка от железной удавки и не дал ему замерзнуть. Ты не лгал нам тогда, и мы не станем прятаться теперь. Наши носы чуют след лучше всех в этой тайге. Мы пойдем с тобой.

Стая позади него дружно поднялась, встряхнулась и ощетинилась. Где-то в задних рядах азартно тявкнул знакомый голос, и на него тут же шикнула мать. Клык. Живой, наглый, при стае, и я не мог за него на мгновение не порадоваться.

Полтора десятка матерых хищников готовы были идти в кромешную тьму искать возможную смерть. Слово Волка Мрака, данное мне у бункера, звучало просто. Придем. Хоть днем, хоть ночью, хоть против кого. Я коротко кивнул Вожаку, выказывая благодарность.

Остальным зверям на поляне я велел разбегаться по норам и сидеть тихо, кроме птиц. Этим наказал летать и искать Мишу, ведь до них-то он добраться точно не смог бы даже при большом желании.

Оттащив гравиборд под разлапистую ель, я поправил ремень автомата, и мы выдвинулись в сторону медвежьей берлоги, откуда, как мне казалось, начинать поиски было самым верным решением.

Я шагал впереди, а черные волки бесшумными тенями скользили слева и справа.

Ночной лес обступил нас мрачными стенами. Мороз крепчал с каждой минутой. Ледяной ветер забирался под куртку, кусал за щеки и старался отобрать тепло. Я дышал тяжело, втягивая обжигающий воздух ртом, и чувствовал, как легкие горят огнем. Бедра наливались свинцом от постоянного вытаскивания ботинок из высоких сугробов.

Никогда не любил заниматься самокопанием, но сейчас банально не мог остановиться.

Почему я не пошел искать его сразу? Почему отложил дело на вечер? Старый дурак, надеялся на медвежье благоразумие. Решил, что Миша просто гуляет по своим медвежьим надобностям. Засел в теплом бункере, сортировал пустые ящики, перекладывал бумажки, подметал полы. Полы, будь они прокляты! В то время как лохматый товарищ, быть может, корчился в горячке где-то под корнями сосны.

И ведь про слюну я ему сказал. Про морду сказал, окрикнул, заставил нос оттереть. А про самое простое не подумал. Миша сидел в кровавой каше, горевал над дружком, и кровь Василя впитывалась в его шкуру. А что зверь делает со своей шкурой перед сном? Правильно. Вылизывает дочиста языком. Вот этого я, старый дурень с тридцатью годами тайги за плечами, не продумал. Углядел нос и проморгал бок.

Я споткнулся о скрытый под настом валежник, рухнул на колено и больно ударился чашечкой о мерзлое дерево. Боль прострелила ногу до самого бедра. Я зашипел сквозь зубы, опираясь ладонями о снег и подводясь.

А что бы я сделал один? Что бы я сделал в глухой чаще? Нашел бы безумную гору мышц весом в полтонны… и? Что дальше, Егор Дмитропалыч?

Мозг подкидывал логичные аргументы, объяснял все по науке и по правилам выживания. Разум говорил, что я поступил единственно верно. Опрометчивость в лесу убивает, но сердце отказывалось слушать сухие доводы. Сердце ныло от потери верного друга, который понимал шутки, таскал меня на загривке и готов был порвать любого за остроухую дозорную лишь по одной моей просьбе.

Я с трудом поднялся на ноги, отряхнул заледеневшие штанины и упрямо пошагал дальше. Волки шли молча, не задавая вопросов.

Вскоре между черных стволов показался вывернутый корень огромной ели. Мы подошли к самому лазу в берлогу. Я остановился, утирая рукавом взмокший лоб.