— Заяц, еж и полевка, — ответил я.

— Откуда такая точность?

— По шкуркам же и останкам ясно, — ответил я, даже не поморщившись от того, что соврал. Но, с другой стороны, любой опытный егерь по останкам определит животное без труда.

Он записал и больше вопросов не задавал. Про ежа, которому зимой положено спать в норе, я говорить не стал. Захотят — сами сообразят. Это уже не моего ума дело.

Еще через двадцать минут мы спустились в распадок, и я услышал воду.

Ручей бежал как ни в чем не бывало. Пар над ним стоял столбом и относился ветром вбок, галька на дне чернела, обмываемая ленивым потоком.

А вот тут наших ученых прорвало.

Они бросили сумки прямо в снег и полезли к воде все четверо разом. Охали, ахали, перебивали друг друга и тыкали пальцами в пар.

— Это же феномен! Двадцать градусов мороза! — восклицал один.

— При таком сечении русла он обязан промерзать за ночь до дна! — поддерживал второй.

— Термометр сюда. Быстро!

Термометр они воткнули в снег рядом, потом в саму воду, посмотрели и загалдели пуще прежнего. Достали приборы, каких я в жизни не видел, с короткими антеннами и с экранчиками, водили ими над паром, писали цифры. Фотографировали ручей сверху, снизу, с обоих берегов и с камнем для масштаба. Набрали еще три пробирки, одну прямо из-под валуна, где вода выходит.

Стоял я в сторонке, опершись на доску, и слушал этот детский восторг.

Феномен, конечно. Только феномен ваш, ребята, в трех верстах, и вокруг него сотни звериных следов в теплой грязи, и рядом лежит свежий отпечаток чужого сапога. И рассказать я вам про это не могу, потому что за такой рассказ мне полагается статья.

Молчал я и грел руки в рукавицах, сунув их подмышки.

Провозились они у ручья часа полтора. Потом старший распрямился, ткнул рукой в свои сумки и объявил, что материала собрано достаточно, и можно выдвигаться обратно к посту.

Обратная дорога вниз по своим же следам вышла бодрее. Да и грелись теперь ученые не только от ходьбы, но и от мыслительного процесса, продолжая бурно обсуждать и на ходу выдвигать теории.

К бункеру мы вышли, когда солнце уже спряталось за ельник. Аккурат к нашему приближению, с тракта к посту подъехал третий гравиход.

Эта машина к двум крытым платформам никакого отношения не имела. Длинная, черная, покрытая сверху лаком, в котором отражался снег, и турбины у нее работали так тихо, что я услышал их только шагов с двадцати. Она мягко осела на землю.

Дверь открылась, и с водительского места вышел мужчина средних лет, одетый в куртку «аляску» нараспашку, под которой оказался черный костюм. Он закрыл дверь, поправил галстук и посмотрел прямо на меня.

С пассажирского сиденья вышла Ольга.

Вот и разъяснилось вчерашнее «до встречи».

— Вы, наверное, дозорный, — обратился ко мне мужчина. Лицо у него было строгое, глаза серые и холодные.

— Все так, — кивнул я.

Мужчина скосил взгляд на сидевшего у крыльца медведя, но даже бровью не повел.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал он, подходя ко мне и протягивая руку. — Позвольте представиться, Виктор Громов.

Аккурат к середине дня, когда солнце поднялось достаточно высоко и достало наконец до дна поляны, звери на эльфийской стороне пришли к бассейну.

Место это было старое. Каменную чашу вкопали здесь так давно, что мох на ее краях успел смениться несколько раз, а тропа, ведущая сюда через плато между двумя рядами сосен, зарастала уже второй век. Когда-то по этой тропе поднимались паломники в поисках чуда и исцеления, шли пешком, снимали обувь у последних деревьев и опускали в теплую воду больные руки. Про то, чем все это кончилось, теперь не помнил никто, кроме самой воды.

Пар над водой сегодня стоял такой плотный, что верхушки ближних сосен размывались, и на плато тянуло кислым.

Снег вокруг чаши стаял на несколько шагов и обнажил размякшую грязь, истоптанную вдоль и поперек.

Они рассаживались молча и по одному.

Первым пришел вепрь, обошел чашу по сухому и лег у корней, положив морду на передние копыта. Следом явилась кошка и устроилась выше, на камне, откуда просматривалась вся тропа. Пришли и те, кто помельче, десятка полтора, и разместились по кустам, стараясь держаться подальше от воды и поближе друг к другу. Последним поднялся на плато Рурк, огляделся и встал у восточного края, там, где начинался спуск к границе.

Никто из них не подошел к воде ближе, чем на три шага.

Вепрю было тяжелее прочих. Он пил отсюда всю свою жизнь, с того первого раза, когда мать привела его сюда сеголетком, и вкус этой воды помнил лучше вкуса желудей. Прошлой осенью он пил тут в последний раз, и через день его младший брат бросился на своих. Пахло от чаши знакомо и хорошо, а горло у вепря пересыхало от одного этого запаха, и приходилось отворачивать морду. Он злился на воду, злился на свою жажду и злился на двуногого, из-за которого сидел тут и терпел.

Кошка пришла по другой причине. Ее угодья лежали в паре верст отсюда, и до прошлого месяца ей до этой поляны не было никакого дела. А потом в ее угодьях начали умирать белки, и умирали они дурно, с пеной и с криком, и та же дурная вода, как выяснилось, добиралась под землей и туда. Кошка была не из тех, кто верит двуногим, но, пересчитав все возможные варианты, и не нашла ни одного.

Рурк держал слово, потому что на него смотрело стадо.

Он знал, о чем сейчас думает каждый на этой поляне, и знал, что ждать они будут ровно столько, сколько он им скажет. Внутри у него самого веры в это оставалось немного. Двуногие менялись, как меняется погода в конце зимы, и договор для них значил куда меньше, чем для тех, кто договаривался у воды. Показывать это он не собирался никому.

Час шел за часом.

Тени от сосен поползли через плато, вытянулись и легли поперек тропы. Пар над чашей поднимался и относился в сторону, стихал и поднимался снова. Кошка сменила позу трижды, вепрь ни разу.

Солнце клонилось к закату, и очень скоро наступили сумерки.

Ни один из зверей не шелохнулся, продолжая смотреть в сторону, откуда должен был прийти двуногий, что понимал их речь, и с которым они договорились о встрече.

— Может не придет? Али передумал, — сказал вепрь.

— У нас был договор, — спокойно заметил бык-олень. — У него есть три дня.

— Ну а как нам понять, что он не передумал?

— Никак, — вздохнула кошка. — Но Рурк прав. У нас был уговор, и мы его должны выполнить со своей стороны.

Мелкое зверье в кустах зашевелилось. Кто-то в темноте уже прикидывал, успеет ли добраться до своих нор до полной темноты.

Бык-олень, которого свои звали Рурком, поднялся на ноги, после чего прошелся вокруг бассейна, недоверчиво покосился на воду, затем поднял голову и снова глянул в сторону границы.

— Уходим. У него есть еще два дня. Дальше будем охранять территорию сами.

Поднявшись, они стали расходиться.

Порядок был тот же, в каком они приходили. Мелкие звери рассыпались первыми и растворились в подлеске, кошка ушла верхом, по камням, а вепрь тяжело поднялся, отряхнулся и напоследок все-таки оглянулся на воду, от которой шел пар.

— Странные эти двуногие, — хрюкнул вепрь, семеня за Рурком.

— Странные, — кивнул Рурк. — Но мы вынуждены с ними сосуществовать.

Руку я пожал, а вот сказать сразу ничего не смог.

Ночью я разглядывал этого человека на архивном снимке, где он стоял на разбитой столичной площади по левую руку от императора. Снимку сорок лет. И вот он передо мной, в двух шагах, в аляске поверх костюма, и разница между ним тогдашним и нынешним практически незаметна.

Черты сделались суше, у глаз легли морщины, появилась заметная седина в темных волосах, и на этом, пожалуй, все, что я сумел углядеть.

Сперва я решил, что это его сын. У больших людей дети часто идут лицом в отца, и на трибуне сорок лет назад мог стоять родитель. Мысль эта продержалась недолго. Ольга не привезла бы сюда сына, и сама она смотрела бы на него иначе.