— Давайте сначала закончим с моими вопросами, если вы не возражаете, дозорный.

Голос у Ольги Владимировны сделался резче и жестче.

Привычку отвечать на вопрос и тут же цеплять к нему свой я нажил еще в прошлой жизни, и нахальства в ней не было ни грамма. И вообще, хорошо, что не вопросом на вопрос отвечаю.

Память у меня к семидесяти стала слабовата, вот раз вопрос возник, значит спрашиваю сразу, получаю ответ и иду дальше своими делами заниматься. В быту я жил по тому же уставу. Заметил, что у шкафа болтается ручка, иду за отверткой сейчас же, иначе она будет болтаться до скончания века и однажды оторвется вместе с дверцей.

— Спрашивайте, — примирительно отозвался я и почесал заросший подбородок.

— Много ли больных эльфов вы видели?

— Тех, что забредали в горячке на нашу сторону, или вообще? — уточнил я.

— Вообще.

— Семь или восемь, если считать вместе с теми, что прибыли в мой квадрант.

Ольга замолчала.

— Допустим, — произнесла она наконец. — Откуда у вас вывод, что болезнь повальная?

— С того, что я сам провожал этих болезных на их сторону, — соврал я гладко, но ладонь у меня все-таки взмокла. — Делал я это ради того, чтобы они не померли в наших сугробах, и чтобы их потом не растащили по кустам лисы. Пока вел, слушал горячечный бред, а в бреду были мольбы о помощи и упоминались нижние ярусы, где, по их словам, ложатся целыми семьями.

Правду ей сказать я не мог. Правда начиналась у меня в погребе, шла подземным лазом к старому алтарю и упиралась в людей, которых Канцелярия точно по голове не погладит. Меня определили бы туда же, третьим с краю. Поэтому углы приходилось сглаживать, как только выходило.

— Вы же сами сказали, что это горячечный бред, Егор.

— А бред теперь автоматом идет за неправду? — я поправил взмокшую и липнувшую к уху амбушюру. — Ольга Владимировна, один случай я бы списал на случайность, второй назвал бы совпадением. То, что повторяется третий раз и четвертый, обычно зовется закономерностью, и за такую арифметику платить придется всем. Сначала начну я, затем гарнизон, а потом близлежащие города.

Она молчала долго. Я слышал, как в динамике потрескивает и как шуршат у нее на столе бумаги.

— Вы понимаете, что, если мы начнем раскручивать это официально, последствия выйдут тяжелыми для всех сторон.

— Прекрасно понимаю, — я сглотнул вязкую слюну. — Понимаю и то, что кое-кто по ту сторону зажрался властью и на собственный народ смотреть перестал. Я не призываю вводить войска и бряцать оружием, но надо хотя бы попытаться понять, что там творится, и помочь больным. Прислать врачей, добавить гуманитарной помощи, доискаться до причины. Потому что, если вымрет целая резервация, Империи от этого лучше не станет.

Она вздохнула прямо в микрофон.

— Не станет, конечно, — сказала она. — Я потому и звоню, чтобы понять, действительно ли там все настолько скверно. Если ваши сведения подтвердятся, мне непонятно одно: почему молчит наместник.

— Как обычно, — я пожал плечами, хотя видеть меня она не могла. — Нет ему дела до челяди в корнях деревьев, покуда в бокале плещется вино, постель чистая и брюхо набито. История такие случаи знала много раз, и всякий раз после удивлялись, откуда взялся мор.

— Ладно. Я инициирую рассмотрение вопроса наверху. Лекарство из древесного экстракта для Империи ресурс критический. Да и для всего мира тоже.

Милосердием наверху дела не решались уже давно, я это понял еще в той жизни, стоя в очереди за справкой. Зато личная выгода умела двигать людей быстрее любых воззваний, и такому рычагу я был только рад. Пусть спасают эльфов ради своего экстракта, лишь бы спасали.

— Я свяжусь с тобой позже, Багрицкий. Мне потребуются подробности. Обсудим, как ты будешь встречать медицинский конвой и пойдешь ли с ним на территорию резерваций. Будь на связи.

На «ты» она переходила в самом конце, когда следователь Канцелярии в ней заканчивался и оставалась просто Ольга. Границу эту я давно вычислил и всякий раз ждал ее с мальчишеским удовольствием, что в моем возрасте, если считать по-честному, довольно смешно.

— Принято, — ответил я. — Но остался еще один вопрос.

— Какой? — удивилась Ольга, словно уже выкинула из головы белку вместе с лабораторией. Но через мгновение исправилась. — А. Да, точно. В общем, информации пока мало, но из того, что успели передать и объяснить, потому что в медицине я не сильна, так это то, что это действительно вирус бешенства, только изрядно мутировавший и крайне агрессивный.

— Это одновременно и чудесная и отвратительная новость, — отозвался я. — Хорошо, что мы минимально знаем с чем имеем дело, но ужасно что мои опасения подтвердились. У ученых голов есть хоть какие-то мысли как нам с этим бороться?

— Пока что нет. Они сейчас бьются над выяснением мутации.

Я чуть себе по лбу ладонью не стукнул.

— Да какое нам дело как эта мутация случилась⁈ Нам надо выяснить как ее остановить! И самое главное — откуда она взялась в тайге?

— Это тоже очень интересный вопрос и нам предстоит его выяснить в том числе. Но на сейчас возьмем паузу и подождем. Отбой.

В наушнике щелкнуло, и связь оборвалась. Я снял наушники и недовольно отбросил их в сторону.

«На сейчас возьмем паузу и подождем». А Миша ждать будет? А другие звери? В какой-то мере я злился и на Ольгу, потому что она могла мы отвесить «нагоняй» ученым в киселе моченым, и на лабораторных крыс тоже, поскольку их интересовала природа вируса больше, чем жизни живых существ, которые могли заболеть в ближайшее время.

В горле у меня пересохло от долгого разговора. Я прошел на кухню, налил из графина кружку воды и выпил ее в три глотка.

Теперь мне оставалось ждать гостей из столицы и готовить участок к их приезду. Столичных гостей я не любил еще в прошлой жизни. А тех, что с бумагами и с правом всюду сунуть нос, не любил вдвойне.

Заодно требовалось посчитать время. До следующей лечилки Мише оставалось часа четыре, и счет этот я вел в голове постоянно.

А еще предстояло сообразить, куда девать на время визита полутонного медведя, которого Канцелярии видеть никак нельзя. Придется отвести в берлогу и туда к нему ходить.

Но прежде всего следовало убедиться, что по моему лесу не бродит лишняя зараза.

Я вернулся в коридор, стянул с вешалки куртку, влез в задубевшие сапоги и подхватил прислоненный к стене ШВ-47. Быстро проверив магазин, я перекинул ремень и следом, толкнув железную створку, вышел на крыльцо.

Мороз взял меня за лицо сразу, и я вдохнул полной грудью, до покалывания под ребрами. Солнце перевалило за середину неба и заливало поляну светом. Ветра почти не было, только с ели у забора сыпалась снежная крупа.

Я спустился по обледенелым ступеням и пошел за бункер, где под старой елью валялся Миша. Медведь лежал на лапнике, уткнув морду в передние лапы. На мои шаги он приоткрыл один глаз и потянул носом. Над башкой у него тускло горела зеленоватая системная строка, и я, подходя, всякий раз первым делом смотрел именно на нее.

— Евевюфка, пришоу? — пробасил шатун, не поднимая головы от снега.

Я похлопал его по загривку.

— Пришел, Миш. Пойдем пройдемся по периметру. Мне надо голову проветрить, тебе полезно лапы размять. Заодно поглядим, не шастает ли по нашим тропам кто чужой.

— Ох, — он завозился и засопел. — А может, ну ее, енту прогулку? Лежу я себе тихонько.

— Належишься еще, — я хлопнул его чуть жестче по боку. — А сейчас вставай.

Шатун закряхтел, перевалился на бок и поднялся на все четыре лапы. Встряхнулся по-собачьи, а потом зевнул во всю пасть. Я увидел желтые клыки и прокушенный сбоку язык, который затягивался медленнее, чем мне хотелось.

Выкатив гравиборд, я встал обеими ногами на платформу и выжал педаль. Турбины тихо завыли и оторвали доску от земли. Вот сколько раз уже езжу, а все не перестаю удивляться. Дивная штука, слов нет.

Мы двинулись вдоль охранного контура. Скорость я держал среднюю, на поворотах переносил вес плавно, потому что доска эта прощает многое, но не дурь. Миша трусил слева, размеренно шагая рядом со мной, похрустывая снегом.