И я был готов на этот риск.

Я затаился у крайнего дерева покрупнее, готовясь двинуться к реке. Присел на корточки. Просмотрел местность, будто мог что-то увидеть. И без лишних мыслей просто дал команду:

— Ветер! Шалаш!

И волк кинулся вдоль реки на всех порах, мча на стоянку. А я бросился к воде. Нога завизжала от боли, я сжал зубы и ковылял так быстро, как только мог. И я, как никто другой, помнил, что выше по течению — трупы.

— Ах! — вскрикнул я, когда рухнул в ледяную воду. Споткнулся на самой кромке!

Не пить! Не глотать!

— ХА! АХ! — вынырнул я, вверх борясь с потоком.

И как же мне повезло, что уровень воды стал ниже. Я двинулся через поток, помогая руками, ногами, всем телом. На четвереньках выбрался на другой берег и тут же глянул в сторону бревна. Волчонок мчался к стоянке, а признаков неприятелей не было.

— Пове… зло… — стуча зубами, проговорил я.

Я прошёл вдоль нашего склона до более плавного участка. Там, где мы когда-то поднимали разделанную тушу носорога. И начал забираться вверх. Хватался руками за редкие кусты. Падал, но успевал прижаться к земле. Сознание вновь начало путаться. Тело остыло. Я весь дрожал. Подъём превратился в бесконечную пытку.

И когда я выполз на плато, ко мне подбежал кто-то и подхватил под руку. Я постарался встать, но вновь осел. Закрыл глаза на миг.

А открыл уже в тепле, в нашем шалаше. Я лежал на шкурах, нагой и укрытый, наверное, всем, что было в лагере. Я даже подумал, что не сумею выбраться из-под этого слоёного пирога. Но тут дело было и в том, что я совсем ослабел.

— КХА! КХА! — закашлялся я как-то совсем нехорошо.

В очажном отверстии шалаша я видел тёмное небо. Уже была ночь.

— Фу-фу! — подбежал ко мне Ветер и ткнул носом в лицо.

— Так и не пойму — собака ты или волк? — усмехнулся я и вновь закашлял: — КХА-Х! ХА!

Лёгкие болезненно сдавило! Я притянул мех и напился воды, сразу полегчало. Откинул шкуры и привстал, облокотившись о жердь, когда полог откинулся и вошёл Белк.

«Значит, я не успел», — осознал я.

Запах крови я почувствовал сразу.

— Я говорил тебе, — с ходу сказал он.

И мне даже нечего было возразить. Он был прав, а я — нет.

— Вы убили всех?

Он прошёл ближе, присел рядом. Я мог рассмотреть пятна крови на шкуре. Наверное, они обобрали трупы.

— Шинта пришёл раньше. Сказал, что Тан-Ор-Ах велел не убивать тех, кто не желает лить кровь.

Сказать, что я был удивлён, — ничего не сказать. Я и близко ничего такого не говорил. Но именно это собирался сделать, когда шёл. Шинта сам всё понял?

— Сколько?

— Двое постарше, трое щенков, — ответил Белк.

— Один из них без глаза, его лица пламя коснулось. Он напал. И он был не из их стаи. Но это всё из-за него… — я сжал кулаки, осознавая, что всё могло быть по-другому.

— Его мы не углядели. Ушёл.

Воцарилось молчание. Мне хотелось усмехнуться. Тот, кто повинен во всём, — ушёл. То же было с Такрой. То же будет со многими тысячами подонков в будущем. Неужели это нечто неизменное?

И вновь откинулся полог, и в шалаш вбежала взъерошенная Уна. Она увидела меня и тут же кинулась вперёд, едва не упав.

— Ив!

Она припала ко мне, обняла. Я почувствовал её тепло, прикосновение волос к щеке. Она так волновалась за меня. Может, не всё так плохо с этим миром.

Белк же встал и пошёл на выход.

— Белк! — позвал я. — Кто из старших остался?

— Тот. Угша. И женщина, и другие.

Он вышел.

А я вдруг вновь закашлялся:

— КХА! ХА! — и меня резко скрутило, я аж неосознанно отпихнул Уну.

— Он вернулся… — прошептала она, раскрыв глаза от ужаса.

— Уна, — я ухватил её за запястье. — Он не заберёт меня.

Я уже понял, что эта ночь не осталась без последствий. Но она верила, что это из-за неё тот «дух» всё возвращается. А мне нужна была та Уна, что уверена в себе. И сейчас, как никогда прежде.

— Я обещаю тебе, что сумею прогнать его, как и тогда, — пообещал я, но она не расслабилась. — Как соколы? Кто-то умер?

— Одна… — выдохнула она.

— Ясно, — кивнул я. — Ты видела их? Есть раненые?

Я постарался отвлечь её.

— Нет, — мотнула она головой.

— Хорошо. Иди. Нужно следить за соколами.

— Нет! Ты же…!

— Уна! — отрезал я. — Я не так слаб. Тут есть всё, что мне нужно, — я обвёл шалаш рукой.

Она ещё немного сопротивлялась, но всё же мне удалось её убедить. Жизни соколов сейчас в куда большей опасности, чем моя. Их много, за ними нужно следить.

— И позови Ранда ко мне, — сказал я, когда она встала.

— Зачем? — спросила она.

Только сейчас я вспомнил, что видел вдоль реки. Вдалеке у самого поворота — тёмные пятна. Это были шалаши. Соколы ушли в том направлении достаточно давно, две недели как. Но они остановились близко, на открытом пространстве. И более того — я не видел ни столба дыма. Словно там никого нет.

— Мне нужна его помощь.

Настал его черёд показать, кто он есть на самом деле.

И возможно, это станет моей новой ошибкой.

Как ни взгляни, а палеолит — очень суровый период. Кажется, словно костлявая поджидает тебя за каждой кривой сосной. Первенство, как принято считать, держат самые обычные и понятные травмы: переломы, черепно-мозговые травмы. Дело было не только в охоте, где мог атаковать зверь — даже собирая травы, орехи, ты можешь просто оступиться. Человеку из мира ровных асфальтовых покрытий и зелёных лужаек сложно понять жизнь в предгорьях, где любой камень, моховая подушка или корень могут отправить тебя на тот свет с той же эффективностью, что и пещерный леопард.

Следом же, совсем не отставая, идут инфекционные заболевания. Иммунитет кроманьонца был крепким, но не всесильным. И стоило прийти холодам, а с ними и нехватке витаминов, как он давал трещину. Анализы костей чётко сообщали, что остеомиелит был вечным спутником людей, как и пневмония.

Первые сутки я едва мог думать. Стадия «прилива» неизменно приносила с собой гипертермию до сорока градусов, когда течение времени становится нечитаемо, как и осознание происходящего, и, кажется, будто это не прекратится никогда. Ты скручиваешься от сухого, скребущего и болезненного кашля. Но я был рад, что хотя бы не было боли в боку, значит, плевра не затронута, насколько я помнил.

Дальше человек проходит стадию «красного опеченения». Лёгкие заполняются выпотом, ткань лёгкого становится плотной. С этим приходит одышка в покое, кашель с «ржавой мокротой», и синеют губы. И здесь уже высок риск умереть от дыхательной недостаточности, как и шанс присоединения плеврита.

Через неделю человек переходит в стадию «серого опеченения». Температура может упасть критически, кашель влажный, гнойный. А одышка тебя не оставляет ни на минуту. И именно в этой стадии либо организм мобилизует иммунитет, либо наступает сепсис и смерть.

— Позиционная терапия… положение на боку либо на животе… Постуральный дренаж… три-четыре раза в день, четверть часа… — бубнил я про себя, как раз лёжа на животе и выводя закорючки углём на бересте.

В этот раз смерть решила сжалиться надо мной. Хотя не без усилий с моей стороны. В критической фазе важнее всего удержать кровь у сердца и мозга в момент падения тонуса сосудов. В этом мне помогли горячие камни, завёрнутые в шкуры, у ног и рук, ну и сам я был укрыт едва ли не всем, что было. Помогал крепкий отвар ивы для стимуляции, хоть эффект и мал, но это тоже в плюс.

— Ив, посмотри, — позвал меня Канк, сидевший скрестив ноги по левую руку, — Правильно?

Он протянул мне свой берестяной лист с угольными закорючками. Ещё неровными, дрожащими, но понятными. Куда важнее было то, что он полностью осознавал концепцию счёта. И на листе в линию выстроились: «I II III IV V VI VII VIII X».

— Пропустил девять, — хрипло сказал я, — Кха-ха! Кха! Вот так… — я вывел ровную IX.

— Понял, — кивнул он и забрал лист обратно.