— Ничего, — ответил Пак Ён. — Их не видели и о самом их существовании догадались только по косвенным признакам. Между собой экипаж «Колумба» называл их космическими призраками.

Пак Ён говорил таким спокойным и бесстрастным голосом, словно отключил свою эмоциональную составляющую. Вполне возможно, что он и вправду это сделал, поскольку тоже видел ту криокамеру с гелем.

— В памяти «Софии» сохранилась гипотеза одного из членов экипажа, — произнес Пак Ён. — Он предположил, что космические призраки реагируют не на слова и не на радиосигналы, а на соответствие между внутренним состоянием и внешним действием. То есть для них важна не абстрактная символика, а доказательство, что объект строит модель мира и себя в нем.

— Если это так, обычные пути контакта неприменимы, — произнес Троост. — Нужны принципиально иные методы. Надо доказать разумность через невозможное для животных поведение, при этом учитывая, что космические призраки уже имели дело со множеством других высокоразвитых существ, в том числе наших же сородичей, и большинство из них, полагаю, были не глупее нас и приходили к таким же выводам.

— И у них ничего не получилось, — сказала Стувейра. — Почему получится у нас?

— Потому что у нас есть кое-что, чего, полагаю, не было ни у кого из наших предшественников.

— И что же это? — спросил Олбриттон.

— Вы, Марк. Вы и ваш аппарат.

— Я?.. — удивился астрофизик.

— Именно, — сказал зверолов. — Позвольте, я изложу ход моих мыслей. Судя по тому, что космические призраки не признают в нас разумных существ даже спустя целые века экспериментов, разум для них — не то же самое, что для нас. Ни речь, ни технологии, ни социальное поведение их ни в чем не убеждают. А судя по тем экспериментам, что они на нас ставили, разумное существо в их картине мира должно уметь воспринимать массы напрямую, ощущать химический состав без приборов, чувствовать фотонные потоки, не зависеть от внутренней влажной химии и существовать распределенно, без жесткой границы тела. Думаю, не ошибусь, если скажу, что они находятся не где-то на обломочном рое или за его пределами, а прямо в космосе. Возможно, в гиперпространстве. Возможно, скерхемозо — это и есть они, просто в гиперпространстве они выглядят и проявляют себя иначе.

— Понятно, — сказала Стувейра. — Если ты прав, то мы для них — странные студенистые мешочки, запертые в минеральной скорлупе. Мы не чувствуем гравитационный рисунок, не знаем состава предмета без анализа, погибаем от ничтожного перепада давления, воспринимаем лишь узкий диапазон фотонов и общаемся механическими колебаниями атмосферы. Мы примитивы, инфузории, просто эволюционировавшие до выхода в космос.

— Скорее они полагают нас чем-то вроде коллективных насекомых, — возразил Троост. — Звездолет считают «раковиной» для нашей колонии, экипаж принимают за внутреннюю микрофауну, а корабельный мозг — за настоящий управляющий центр, но не разумный, а нервный узел улья.

— А их не должен сбивать с толку наш груз? — спросила Иржичкова. — Две тысячи разных жизнеформ, причем одни в клетках, другие в резервуарах, а кое-кто под наркозом. Я не думаю, что они раньше имели дело с кораблями-звероловами.

— Верное замечание, Богуслава, и это второй наш козырь, — кивнул Троост. — Технологии для них не признак разума. Речь они не понимают. Математика для них может быть природным узором. Следовательно наша задача — то, что мы уже в некоторой степени продемонстрировали в эксперименте с двойниками. Мы должны не просто дать сигнал «мы разумны», но продемонстрировать, что способны сопереживать. Что у нас есть этика.

— И как это сделать, если все наши способы коммуникации для них просто хруст чешуи? — спросила Стувейра.

— И вот тут мы и задействуем аппарат Олбриттона, — произнес Троост. — В качестве переводчика. Излучение, которое приманило скерхемозо, станет нашей… азбукой Морзе. Мы будем говорить тем же способом, что и они — гравитационными пульсациями, фотонными картинами, спектральными модуляциями, химическими маркерами. Наши технические возможности превосходят те, что были у «Христофора Колумба» и других, так что мы, надеюсь, сможем донести больше.

Воцарилось молчание. Все в недоверии смотрели на капитана. Маартен Троост коснулся пальцами висков, с сожалением думая о том, как бы сейчас пригодился профессиональный дипломат или лингвист. Но люди с такими профлицензиями в зоологические экспедиции не летают, так что придется обходиться своими силами.

— Я полагаю, они все-таки что-то поняли, — произнес зверолов, вставая. — Раз они прекратили эксперименты и позволили нам подойти к «Христофору Колумбу», у них зародилось подозрение насчет того, что мы собой представляем. Закрепим успех.

Настройка установки Олбриттона затянулась на целые сутки. Астрофизик не переставал объяснять, что именно делает, но в его профессиональной области Троост практически не разбирался, так что понимал с пятого на десятое.

Урс Таркас тем временем работал с корабельным голографизатором. В Солнечной системе существуют настоящие корабли-театры, предназначенные для показов зрелищ в мегамасштабе, создания голограмм размером с планету, но это в Солнечной системе, и даже там их всего три.

— Мы не знаем, есть ли у них вообще чувство зрения, — говорил Троост Стувейре, пока та помогала лечить заболевшего от стресса черного нибиронца. — Воспринимают ли они свет. Не исключено, что они слепые, раз обитают здесь, вдали от звезд и других источников видимого излучения.

— Или в гиперпространстве, — добавила Стувейра.

— Или там. Если они не видят нас или видят в ином спектре, все наши потуги доказать нашу разумность могут быть тщетны. Даже небольшая разница в устройстве зрения может оказаться критичной. Даже тебе наши фильмы кажутся обесцвеченными, а у тебя просто в глазах четыре колбочки вместо трех.

— Как вы вообще видите со всего тремя? — фыркнула Стувейра.

— Хуже тебя, — не стал спорить Троост. — Но мы не знаем другого, поэтому для нас это норма. И поскольку мы не имеем понятия, видят ли космические призраки и если да, то в каком спектре — будем предполагать, что имеем дело со слепыми.

— Зачем нам тогда голографизатор? — спросила Стувейра.

— Будем бить по площадям, — сказал Троост. — Нам важно не сообщить конкретную информацию, а просто дать понять, что мы разумны и пытаемся с ними общаться.

— Это не обязательно сделает их дружелюбнее, — предупредила Стувейра. — Некоторые ксеносы от этого могут стать только враждебнее.

— Других вариантов у нас нет. И как только Марк закончит…

— Я закончил, — появился в их допреальности астрофизик. — Можем начинать.

— Отлично, приступаем.

Пока установка, похожая на старинный сервер, скрещенный с центрифугой, набирала обороты, Троост говорил:

— Наша цель — показать акт понимания. Излучение Олбриттона привлекло к нам жизнеформы гиперпространства, так называемых скерхемозо. Оно же на высоких частотах их отпугнуло.

— Не совсем так, Троост, — перебил Олбриттон. — Частоты тут ни при чем, это направленные гравитационные импульсы…

— Сейчас это неважно, — помотал головой Троост. — Я плохо разбираюсь в вашей области, не буду спорить. Главное то, что скерхемозо ваше излучение воспринимали, и то, что мы встретили их именно здесь, на этой то ли свалке, то ли полигоне космических призраков — не случайное совпадение. Скерхемозо либо и есть те, с кем мы сейчас имеем дело, либо они родственники, близкие формы жизни. Возможно, они относятся друг к другу, как люди и обезьяны или даже люди и крысы… но главное то, что сейчас они — я хочу надеяться! — нас поймут. Запускайте.

Аппарат заработал. Волны излучения, которое официально пока никак не называлось, потому что Олбриттон стеснялся присвоить ему собственное имя, но при этом не хотел называть как-либо иначе, хлынули в грузовой шлюз. Облаченный в скафандр Олбриттон держал рукоять излучателя, от которого к прибору тянулись сразу четыре тонких черных шланга. И там, снаружи, в черной пустоте космоса, это излучение становилось видимым — корабельный голографизатор вырисовывал синие светящиеся узоры, создающие схематичное изображение.