Это было удивительное зрелище. Спинные отростки ксеноса вихрились с невероятной скоростью. Одни выхватывали светящиеся инструменты из стенных ниш, другие сами превращались в разные инструменты. Процедура продлилась считаные минуты — и ноги Трооста стали выглядеть гораздо лучше. Ксенос собрал вместе обломки костей, склеил мышцы, буквально «намазал» поверх них кожу, впрыснул что-то Троосту прямо в позвоночник и вернул на ложе. После этого он снова стал «фарфоровой куклой» и произнес:

— Отдых. Сон. Уходить. Не быть.

Вслед за этим он отступил к цилиндрическому колодцу, взвихрился черным сгустком и исчез. Через несколько секунд свет погас, и Троост остался в одиночестве. Какое-то время он лежал неподвижно, а потом его сморил сон.

…Проснувшись, Троост снова не сразу вспомнил, где находится. Голову словно набили ватой. Он моргнул, приподнялся на локтях и с некоторым запозданием осознал, что может двигаться. Ноги… выглядели почти здоровыми. Остались только бледные рубцы, покрывающие все тело мелкой сеточкой.

На зверолове не было ни клочка одежды, все приборы, инструменты и оружие тоже исчезли, но усевшись и повернувшись, он увидел, что все сложено в овальной нише в стене. А повернувшись в другую сторону — увидел хозяина станции.

Сейчас тот не выглядел ни «фарфоровой куклой», ни монстром из кошмарного сна. Тело осталось вытянутым, но нижняя часть стала похожа на раскинувшийся по полу длинный плащ. Сегменты сгладились, кожа из черной и блестящей стала матовой, серо-бежевой. Верхняя же часть заметно очеловечилась — когти исчезли, спинные отростки обернулись растущими из затылка мягкими гибкими лентами, на туловище появились соски и пупок, а на лице — большие спокойные глаза и линия… не рта, нет. Неглубокой впадинки, явно призванной обозначать рот.

Углы этого «рта» как раз изогнулись, и ксенос произнес/ла куда более естественным голосом, чем прежде:

— Привет. Наше имя — Мохеше. Твое имя?..

— Маартен, — слабым голосом ответил Троост.

— Маартен. Говори слова, Маартен. Думай слова.

Ленты за спиной ксеноса всколыхнулись, из полосы пористого металла вырвалась новая струя пара, а рядом выросло что-то вроде экрана. На нем стали мелькать образы, появляться самые разные изображения. Сначала — сам Троост, его части тела, одежда, вещи из карманов. Потом — геометрические объекты, цвета, действия, физические свойства, пространственные отношения, местоимения и числа, времена и состояния. Красный шар и синий куб, синий шар и красный куб. Лежащий Троост, идущий Троост, падающий Троост. Большой и маленький шар, ледяной и раскаленный куб. Шар на кубе, шар рядом с кубом, шар внутри куба. Один шар, два шара, три шара. Садящееся солнце, темнота, снова светло, шар целый и шар разбитый.

Это было то же самое, что делают земные лингвисты, изучая языки ксеносов. Троост сам был свидетелем такой процедуры, когда экипаж «Джеймса Кэмерона» пытался изучить язык титанов. Тогда лингвиста постигла неудача, поскольку титан выучил всеземной первым, причем в рекордные сроки — за три дня.

Но Мохеше заговорил на всеземном еще быстрее. Уже через несколько часов он изъяснялся бегло и почти безупречно. И первым делом он спросил:

— Ты голоден, Маартен? Мы предполагаем, что ты можешь испытывать голод, но у нас нет уверенности. Мы давали тебе только жидкость, но не пищу.

— Очень, — ответил Троост. — Был бы очень признателен.

— Что ты ешь? — спросил Мохеше. — Мы предполагаем, что белковую пищу, но не знаем, какую именно.

— У меня при себе есть прибор, способный делать мою еду… был прибор. Возможно, он сломался.

— Возможно, что многое из твоих приборов сломалось, — сказал Мохеше. — Ты, видимо, случайно, активировал объект-функцию. Это недопустимо и травмоопасно. Но ты, думаю, уже и сам это понял.

— Да, — согласился Троост. — У меня много вопросов, но первым делом я бы, с вашего позволения, хотел бы что-нибудь поесть. У меня во рту не было ни крошки двое или даже трое суток.

— Больше. Прошло больше десяти суток с тех пор, как ты здесь.

Троост изумленно моргнул. Он не знал, сколько времени провел без сознания, пока Мохеше приводил его в порядок, но был уверен, что за десять дней проголодался бы куда сильнее.

Потом до него дошло, что ксенос имеет в виду местные сутки, очень короткие. Зверолов кивнул и сказал:

— Мой вид может обходиться без твердой пищи дольше, но ощущения с каждым часом становятся все неприятнее. У меня в карманах были бутерброды… может, что-нибудь уцелело?

Мохеше… перетек. Мгновенно истончился, «брызнул» к нише в стене, там снова сгустился в червеобразного «кентавра», но теперь с шестью тончайшими щупальцами, которыми стал быстро перебирать клочья одежды и обломки вещей Трооста.

«Бутербродница» действительно сломалась. Не выдержала того, что творилось в обсидиановом озере. Один из бутербродов размазало в кашу. Но второй каким-то чудом уцелел, и у него даже не порвался вакуумный пакет, так что он точно еще не испортился.

У Трооста при виде этого куска хлеба с ветчиной потекли слюнки.

Но Мохеше не отдал ему бутерброд. Он вскрыл пакет выросшим на руке когтем, осмотрел и обнюхал земную пищу, а потом коснулся стены. Там открылась другая ниша, в которой что-то бурлило и переливалось, но при этом не вытекало наружу. Мохеше кинул бутерброд туда, немного подождал, сунул внутрь руку — и из ниши стали вылетать бутерброды. Один за другим, совершенно одинаковые.

— На какое-то время это решит проблему твоего питания, — сказал ксенос. — Вода у нас тоже есть. Может ли твой вид подолгу питаться одной и той же едой?

— Это будет однообразным питанием, но приемлемым, — ответил Троост, беря бутерброд. — Благодарю.

Пока он ел, Мохеше задавал вопросы. Он уже многое знал о Троосте, причем часть информации, кажется, извлек напрямую из мозга. Но все же вопросы у него остались — и он внимательно слушал ответы.

Троост не видел причины что-либо скрывать, поскольку прекрасно понимал, что если этот ксенос настроен враждебно, то в любом случае получит нужные ему сведения. Троост полностью в его власти, да вдобавок обязан ему жизнью.

Но враждебности Мохеше не проявлял. Более того, он и сам охотно отвечал на вопросы Трооста, хотя часть ответов зверолов не понял.

— Наш собственный изначальный язык представляет собой комбинации микротоковых импульсов, — произнес Мохеше, когда Троост спросил о его биологическом виде. — Но мы вступали в контакт со многими другими существами, освоили множество звуковых языков и перевели в звуковые комбинации наши внутренние, уникальные термины. Наш вид в звуковой форме именуется «мехтерьгу».

— Вы животные, растения, грибы или нечто четвертое? — с любопытством спросил Троост.

— Нашего таксона нет в той части вашей систематики, которую мы успели освоить. Мы вообще не единое существо. Мы — сообщество, колония морфирующих клеток.

Это Трооста удивило, и он попросил рассказать подробнее. Мохеше поведал, что каждый мехтерьгу — совокупность высокоразвитых микроорганизмов, каждый из которых настолько мал, что даже таалдамеец покажется рядом гигантом. И каждый из них по отдельности… более разумен, чем клетка человеческого организма, но все равно интеллектом не отличается. Зато достигая критической массы, мехтерьгу становится очень высокоинтеллектуальным и практически бессмертным существом.

— Масса остается неизменной, но форма может быть любой, — сказал Мохеше. — Мы можем менять структуру клеток, плотность, внешний вид. Можем выглядеть как угодно.

Троост задумчиво кивнул. На Земле активно используется технология «умных» металла, пластика, ткани — когда заряженные наночастицы выстраиваются в любом порядке, откликаясь даже не на слова, а просто на пожелания пользователей. Вместо множества инструментов — один униор.