«Минойская империя» (Атлантида), заявляют Галанопулос и Бэкон, угрожала одновременно Египту и Афинам[385]. Оставим без внимания отношения минойцев с Балканскими государствами, но где хоть какой-нибудь намек на то, что критяне пытались захватить Египет? Таких сведений нет. Но в принципе они и не нужны. Логика авторов минойской Атлантиды максимально проста: сказание об Атлантиде не вымысел, а подлинный рассказ, услышанный Солоном от египетских жрецов; Атлантида есть «Минойская империя»; следовательно, война между минойским Критом, Египтом и Афинами — исторический факт.

В общем, несмотря на все усилия, Галанопулос и Бэкон не смогли привести ни одного серьезного аргумента, позволяющего поставить знак равенства между платоновской Атлантидой и минойским Критом. Единственное, что связывает эти два острова, — это внезапная невероятных масштабов геологическая катастрофа. При этом, опять же, аналогия здесь, как справедливо отмечал Ю. Шпанут, весьма условная. К тому же новейшие археологические данные позволяют утверждать, что наши представления о масштабах санторинского извержения сильно преувеличены, поскольку даже после этого бедствия минойские города продолжали в каком-то виде существовать на Крите. Миф о Талосе, метающем каменные глыбы в проходящие мимо Крита корабли, не обязательно должен восприниматься как отражение именно этого драматического события. Гораздо более вероятно, что он складывался на протяжении столетий и не связан с каким-то конкретным извержением. Кроме этого мифа, нет никаких свидетельств того, что катаклизм, который, как считается, имел беспрецендентый характер, нашел какое-либо отражение в исторической памяти греков. Более того, даже само представление о былом критском могуществе имело для них весьма неопределенный характер. «Минос, — передает Фукидид, — раньше всех, как известно нам по преданию, приобрел себе флот, овладел большею частью моря, которое называется теперь Эллинским, достиг господства над Кикладскими островами и первый заселил большую часть их колониями, причем изгнал карийцев и посадил правителями собственных сыновей. Очевидно также, что Минос старался насколько мог уничтожить на море пиратство, чтобы тем вернее получать доходы»[386]. Хотя Фукидид рисует перед нами довольно правдоподобную картину, из этого вовсе не следует, что он располагал какими-то конкретными свидетельствами, касающимися эпохи критского доминирования. Его реконструкция представляет собой предположения и догадки, опирающиеся в основном на известные географические сведения. Уверенность Фукидида в том, что Минос обладал сильным военным флотом, базируется лишь на понимании того, что островное государство никогда не смогло бы стать великой державой, если бы не добилось власти на море. А в том, что критский царь такой властью обладал, было известно из мифов[387].

Критяне несут дары фараону Тутмосу III

Прорисовка древнеегипетской фрески

Что же касается египтян, то и они (даже если до них дошли какие-то известия о произошедшем) не отнеслись с должным вниманием к трагедии. В любом случае они не считали, что Крит (Кефтиу) скрылся в морских водах. В прекрасном победном гимне на стеле Тутмоса III (1504–1452 гг. до н. э.) в Карнаке этот остров назван среди других стран и народов, подчинившихся власти египетского царя[388]. Сохранились также и фрески, представляющие критян, несущих Тутмосу дары: серебряные и золотые кольца, слитки металла, ожерелья и вазы. Надпись, сопровождающая изображение, поясняет: «Идут в мире князья Кефтиу, склонив голову пред духом его величества, царя обоих Египтов, вечно живущего» и т. д. Кем бы ни были эти «князья», ясно одно: египтяне ассоциировали их с Критом.

В предыдущей части книги мы попытались показать, что если признать проблему Атлантиды существующей, то будет очень сложно (практически невозможно) выработать какой-то единый подход к ее решению. Пусть среди предложенных гипотез лишь немногие достойны внимания, но каждая из них имеет свои сильные и слабые стороны и в той или иной степени переплетается с остальными. Мы не ставили перед собой задачи рассказать обо всех точках зрения, высказанных по поводу существования Атлантиды: воплотить в жизнь подобную идею можно только в рамках отдельного труда, посвященного исключительно историографии вопроса. Свое внимание мы остановили только на тех гипотезах, которые показались нам наиболее интересными и лучше всего отражающими масштаб заинтересовавшего нас сюжета. Сейчас же мы хотим вернуться к первоисточнику — «Тимею» и «Критию» и для начала выяснить кто мог быть автором истории о загадочном острове.

Здесь может быть предложено два варианта ответа: либо сказание имеет египетские корни, либо от начала и до конца оно было придумано самим Платоном. Чтобы определить, существовала ли связь Атлантиды с Египтом, нам предстоит проанализировать каждое звено в гипотетической информационно-передаточной цепи, по которой сказание могло дойти до Платона.

Вспомним еще раз то, что нам известно по данному поводу и о чем уже говорилось выше: Солон услышал об Атлантиде от Сонхиса — жреца храма богини Нейт в Саисе; вернувшись в Афины, он рассказал обо всем мальчику Критию, который уже девяностолетним стариком познакомил с Атлантидой своего десятилетнего внука, тоже Крития. Далее, как мы можем предположить, после смерти последнего Платон, который приходился ему то ли внучатым племянником, то ли просто племянником, унаследовал оставшийся архив, в том числе и какие-то записи Солона, касавшиеся Атлантиды. В этой цепи отсутствует одно (как минимум) звено: имеется в виду тот безвестный египетский писец, живший в «допотопные» времена, когда Атлантида еще существовала, ставший свидетелем погубившего ее катаклизма и первым сочинивший рассказ, который (несомненно, претерпев разнообразные трансформации) лег в основу дошедшей до нас истории.

Начнем наш разбор с самого важного, как представляется, звена — с Солона, благодаря которому об Атлантиде стало известно в Элладе. Как полагают Галанопулос и Бэкон, вернувшись на родину, Солон составил «письменный отчет» обо всем услышанном им в саисском храме, однако не смог завершить его из-за политических волнений, начавшихся в Афинах. Надежность и точность «отчета» атлантологи не подвергают сомнению: «Любая ошибка или неувязка в нем возникли, так сказать, в «досолоновскую эпоху: либо в самих египетских записях, либо при переписке их»[390].

Подобное утверждение звучит весьма неубедительно. Египет был первой страной, которую, согласно преданию, посетил афинский законодатель, а все его путешествие продолжалось 10 лет. То есть, по мысли Галанопулоса и Бэкона, Солон приступил к своей работе спустя очень продолжительное время, и полагаться на точность и полноту в его «отчете» не следовало бы уже исходя из одной этой причины.

Как полагают Галанополос и Бэкон, Солон посетил Египет в 600-х гг. до н. э.[391] Смуты в Афинах, финалом которых стал захват власти Писистратом (ок. 602–527 г. до н. э.), имели место только в 560 г. до н. э. Невольно возникает вопрос: каким же авторы представляют себе объем этого «отчета», если на написание его Солону не хватило нескольких десятков лет? Даже если Солон вернулся на родину в 560 г. до н. э. (то есть незадолго до своей смерти), то вряд ли ему потребовалось бы много времени, чтобы записать те несколько условных страниц воспоминаний, которые, будучи дополнены философскими построениями Платона, послужили основой для «Тимея» и «Крития».