Можно допустить, что Платон хотел показать своему читателю, что он знакомит его не с каким-то сказанием, неоднократно переосмысленным, пересказанным многими людьми и потому утратившим свое первоначальное содержание, а практически с первоисточником. Поэтому он постарался максимально сократить расстояние между словами, исходившими из уст самого Солона, и Крития-младшего, передающего их своим друзьям. В таком случае понятно зачем Платону понадобилось сообщать возраст обоих Критиев: сознательно пропустив два поколения, он нарисовал перед нами фиктивную встречу деда с внуком, не заметив при этом хронологического расхождения, исключавшего саму ее возможность[398].

Такое объяснение представляется вполне вероятным и вместе с тем надуманным. Ведь в действительности Платону ничего не стоило избежать проблем, если бы он заявил, что все повествование строится на аутентичных текстах самого Солона или записях, которые были сделаны Дропидом и достались затем его сыну Критию-старшему, а тот передал их своему сыну Калесхру, который в свою очередь — своему сыну Критию-младшему. Последнему же, предваряя свой рассказ, оставалось только сказать, что ночь после первой беседы с Сократом он провел за чтением этих документов, и тогда его призывы к Мнемосине не выглядели бы странно, а были бы вполне обоснованными. Однако Платон не делает этого простого шага и, напротив, развивая устную версию передачи рассказа, как кажется, умышленно демонстрирует читателю шаткость фундамента, на котором выстраивается все здание его повествования.

Прокл находит внешне вполне обоснованное объяснение ситуации, представленной в «Тимее»: «[…] целью Платона, — пишет он, — было поведать о войне жителей Атлантиды, а вестник этой истории не должен оказаться ни обманщиком, ни обманутым. Поэтому о Солоне говорится как о мудрейшем и находящемся в родственных отношениях с семейством Крития: как мудрец он не может быть обманут, а как родственник не может обмануть. Также и слушатель этой истории не должен быть ни взрослым — иначе сказание не выглядело бы древним, — ни настолько молодым, чтобы [все] позабыть. Поэтому Критий изображен хотя и юным, но все же достаточно памятливым для того, чтобы соревноваться с другими в чтении стихов — состязании, для которого необходима хорошая память. Кроме того, чтобы сказание не выглядело маловажным, старший Критий не мог доверить его детям. Поэтому естественно, что в ответ на расспросы о Солоне эту историю услышал один из членов фратрии. Последний и сам должен был приходиться родственником Солону, чтобы старику было удобно рассказывать всю связанную с тем историю. Вот почему повествование предваряют похвалы Солоновой поэзии, произносимые Аминандром с целью доставить удовольствие Критию»[399].

В результате мы приходим к неизбежному заключению: нельзя определенно сказать, каким образом сказание об Атлантиде дошло до Платона; объяснение, которым последний предваряет свое повествование, вымышленное, правда, непонятно, полностью или частично, другими словами, остается открытым вопрос, действительно ли Солон был первым эллином, услышавшим эту историю?..

Большинство атлантологов не подвергают сомнению сам факт встречи Солона с саисскими жрецами. Эта встреча представляется тем более правдоподобной, что Плутарх и Прокл, как отмечалось, не только подтверждают факт общения Солона со священниками, но и называют их имена. При этом, правда, Плутарх не берет на себя ответственность за сообщаемые им сведения, но ссылается на авторитет Платона: «От них, как говорит Платон, узнал он (Солон. — А. Б.) и сказание об Атлантиде и попробовал изложить его в стихах, чтобы познакомить с ним эллинов»[400]. Прокл обладает более развернутой информацией о путешествии Солона в Египет и сообщает, что афинский законодатель посетил как минимум три египетских храма в трех различных городах, о чем будто бы сообщают египетские исторические сочинения[401]. Солон, как предполагается, оказался в Египте более чем за сто лет до Геродота. В то время греки были в гораздо меньшей степени инкорпорированы в египетское общество, и к ним относились если не враждебно, то по крайней мере с настороженностью. Поэтому заверение Платона, что в Саисе Солона приняли с большим почетом[402], вызывает определенные сомнения. Это для современников и сограждан Платона Солон был «мудрейшим из семи мудрецов». Но Афины Солона — еще ничем не примечательный город, который едва смог выстоять в войне с соседней Мегарой. А сам Солон? В глазах египтян он представал неизвестным греком (почти варваром), ничем особо не отличавшимся от многих других, приезжавших в их страну по делам или просто из любопытства. Откуда они могли знать о том, что он «мудрейший»?

Со слов самого Солона?.. Учитывая эти обстоятельства, было бы ошибочно полагать, что если встреча афинского гостя с верховными жрецами и состоялась, то эти последние разговаривали с ним на равных.

Сказание об Атлантиде в той форме, в которой оно представлено в платоновских диалогах, демонстрирует, что собеседники Солона — люди весьма сведущие в эллинской мифологии: они не сомневаются в том, что египетская Нейт — это греческая Афина, знают имена первых афинских царей (вероятно, именно в их греческом варианте, а не переведенными на египетский язык), слышали о Девкалионовом потопе… Только вот подобная осведомленность выглядит совершенно неправдоподобной, поскольку египетские жрецы (по крайней мере, представители верхних и средних слоев этого сословия) всегда с презрением и даже отвращением относились к чужеземцам. Вряд ли у кого-нибудь из них могло появиться желание изучать язык и мифологию народа, представители которого занимались в их стране торговлей либо служили в их войсках. Это тем более справедливо для Саисской эпохи с характерными для нее архаизирующими тенденциями[403].

К какому же выводу мы приходим в итоге? Он вполне очевиден: вероятность того, что Солону удалось встретиться в Саисе (или любом другом египетском городе) с «самыми учеными жрецами», невелика. Реальная картина контактов между государствами и народами в древности была намного сложнее и совсем не походила на свободный обмен информацией и культурными достижениями вообще. Ксенофобия египтянам была свойственна в неменьшей степени, чем грекам[404]. Цари Саисской династии оказывали грекам знаки внимания не потому, что были поклонниками греческой культуры, а потому, что нуждались в отрядах эллинских наемников[405].

Египетские жрецы были настроены недружественно по отношению к иноземцам. Поэтому контакты Солона (если таковые действительно были) должны были ограничиваться беседами со жрецами низших рангов, не располагавшими какой-либо серьезной исторической информацией. Если достойнейшие Псенофис и Сонхис — это реально существовавшие персонажи, то их положение в храмовой иерархии было достаточно скромным, а их главным (и единственным, возможно) достоинством было знание греческого языка. Как будет показано ниже, нельзя исключать возможность того, что их скорее нужно считать не жрецами, а храмовыми переводчиками. И еще один важный момент, к которому мы еще вернемся: в египетских династических хрониках география всегда имела прикладное значение, а события, происходившие в таком далеком мире, каким была для египтян Европа, интересовали их крайне мало…

Мы можем допустить, что Солон вообще не искал встречи с саисскими жрецами и все его общение ограничивалось контактами с местным греческим и полугреческим населением. Во всяком случае, если бы у Солона состоялась встреча, подобная описанной Платоном, то, наверное, он упомянул бы о ней в своих стихах, и даже если бы последние не сохранились, то осталась бы традиция, подтверждвшая, что Солон об этом писал. Но о египетских «каникулах» Солона свидетельствует только одна дошедшая до нас строчка его стихов, сообщающая, что живет он «в устье великого Нила, вблизи берегов Канобида»[406].