Таким образом, в фундаменте всей египетской хронологии Геродота, свидетельствующей о немыслимой древности Египетского царства, заложен тот самый перечень из 330 фараонов, правивших от Мина до Сесостриса, о котором говорилось выше. Ошибка Геродота состояла лишь в предположении, что царствование каждого монарха соответствовало одному поколению[481].

Почему мы так подробно разбирали вопрос о методах работы Геродота? Многие египетские рассказы отца истории кажутся обычными фантазиями, и вряд ли кому-нибудь придет в голову искать «историческое зерно» в описании встречи Протея с Менелаем, и даже в случае с походами Сесостриса нет сомнения в том, что мы имеем дело с вымыслом, в котором крупицы исторической правды растворились совершенно. И тем не менее, повторим еще раз: Геродот ничего не придумывал, он только фиксировал то, что ему говорили его информаторы, которых он в большинстве случаев считал местными священниками. Именно они сочиняли занимательные события из жизни своих царей, которыми потчевали любознательного грека. Но что в таком случае мешает нам предположить, что Солон оказался в аналогичной ситуации? Что дает нам основание считать, что рассказ, который он услышал (если его встреча в храме Нейт действительно имела место), был более правдив, более историчен, чем те рассказы, которые слышал Геродот? Только одно: наше преклонение перед авторитетом Платона. Именно им порождена и продолжает поддерживаться и наша вера в Атлантиду.

Можно не воспринимать всерьез египетские рассказы Геродота. Даже если абстрагироваться от его методов сбора и обработки материалов, методов, далеко не совершенных и не только вызвавших критику современных ученых, но и породивших злословие и насмешки уже в древности[482], отец истории был в глазах египетских жрецов всего лишь любопытствующим греческим путешественником, и вряд ли они были расположены предоставлять ему какую-то исключительную информацию. Однако в конце IV в. до н. э. египетский жрец Манефон[483] из города Себенни-та в Дельте написал на греческом языке полноценный исторический труд в трех книгах, получивший название «Египтиака» (Αιγυπτιακά), или «История Египта»[484]. К сожалению, «Египтиака» до нашего времени не сохранилась; до нас дошли только цитаты и выдержки, содержащиеся в сочинениях других античных авторов[485]. Впрочем, этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы составить об этом сочинении вполне точное представление.

Манефон начинает с правления богов, которых сменили полубоги и духи. Затем наступило время смертных, то есть людей. Свое изложение Манефон доводит до персидского царя Дария III (336–330 гг. до н. э.). Именно Манефон разделил всю историю Египта на три больших периода: Древнего, Среднего и Нового царств. За это время в Египте правили 390 царей, принадлежавших к 31 династии[486].

По Манефону, I царская династия состояла из восьми царей; ее основателем был Менес из Тиса — геродотовский Мин. Менес правил 62 года. Этот царь прославился своими походами за пределы страны, а погиб он из-за ранения, полученного от гиппопотама. Строителем Великой пирамиды Манефон называет Суфиса — третьего царя IV династии. Нитокриду, о которой упоминает Геродот, Манефон считает строительницей третьей пирамиды.

Первая книга «Египтиаки» заканчивается XI династией. Этот период египетской истории, в течение которого страной управляли 192 царя, продолжался 2300 лет.

Вторая книга начинается с XII династии, состоявшей из семи царей; третьим из них был Сесострис. В течение девяти лет он покорил всю Азию и Европу до границ Фракии. XV египетскую династию сменили пришельцы из Азии — гиксо-сы. Они образовали XVI и XVII династии. Всего по второй книге Манефона названо 92 царя, которые правили в общей сложности 1121 год.

Третью книгу Манефон начинает с ХХ династии и доводит свое изложение до XXXI династии[487], состоявшей из трех персидских царей, последним из которых был Дарий III, низложенный Александром Великим. Всего эта книга охватывает период в 1050 лет.

Манефон был тем человеком, который имел доступ к храмовым архивам и, следовательно, мог уделить внимание любому событию, которое он посчитал бы наиболее значимым. В отличие от нас, античные читатели Манефона имели перед глазами полный текст, а не сюжетный остов «Египтиаки», и то, что никто из более поздних авторов не упомянул об Атлантиде, ссылаясь на Манефона, служит достаточно весомым аргументом для сомнения в египетском происхождении истории, рассказанной Платоном.

Манефон не единственный, чье молчание вымывает из-под Атлантиды историческую основу. После создания Александрийской библиотеки[488], где были собраны все знания, доступные древнему миру, было бы естественным ожидать, что сюжеты «атлантического цикла»[489] получили бы дальнейшее развитие и были отражены в трудах эллинистических писателей. Однако этого не произошло, и Атлантида так и осталась вне контекста античной истории[490].

С какой целью были написаны «Тимей» и «Критий»? Этим вопросом задавались уже античные комментаторы диалогов. Согласно тому, что утверждает Крантор, противники обвиняли Платона в том, что он не сам придумал устройство своего идеального государства, а будто бы списал его у египтян. «Философ отнесся к насмешкам настолько серьезно, что вложил в уста египтян эту историю об афинянах и жителях Атлантиды, как если бы сами египтяне поведали, будто афиняне жили некогда по законам подобного государства»[492]. Лонгин полагает, что Атлантида и ее война с Афинами — вымысел, на который Платон пошел для того, «чтобы увлечь слушателя и подготовить его таким образом к сухому стилю предстоящего изложения»[493].

Современные исследователи склонны подчеркивать философский контекст диалогов, отмечая, что, говоря о победе небольшой, но идеально управляемой общины над огромной державой, олицетворяющей разнообразные пороки, Платон продолжает развивать традиционный для него мотив социальной утопии, который звучит уже в «Менексене», где прославляется мужество и отвага афинян, в одиночку встретивших варваров у Марафона и обуздавших «всеазиатскую гордыню».

Для поздних диалогов Платона характерен перенос мифа в отдаленное прошлое, что придает его утопии исторический оттенок[494]. Сюжетная рамка «Тимея» и «Крития» полностью соответствует этой концепции. Оригинальным можно считать лишь раздвоение образа утопического государства; возможно, смысл рассказа о войне «Афин» с Атлантидой Платон видел в том, чтобы противопоставить идеальные Афины (то есть такие Афины, какими он хотел их видеть) Афинам империалистическим, или тем, какими они стали в реальности после греко-персидских войн[495]. Мысль о войне против могущественной империи могла зародиться в голове философа как отражение драматических событий Пелопоннесской войны, когда афиняне отправили огромный флот на запад, надеясь завоевать Сицилию (415 г. до н. э.). В этом походе можно увидеть зеркальное отражение той войны, которую атланты вели против средиземноморских народов, наступая в восточном направлении. Афинская экспедиция закончилась катастрофой, приведшей к крушению Афинской державы. Неудачей заканчивается и предприятие атлантов, за которым следует и гибель самой Атлантиды.