За стеклом тянулись мокрые бурые поля после уборки. На полустанках стояли эшелоны; серые шинели уходили к фронту, и всякий раз за ними ещё долго полз по стеклу чёрный паровозный дым. Сотня винтовок, тысяча — всё уйдёт туда. Хабаров смотрел, пока последний вагон не скрылся за насыпью.

С полигона он не вёз ни приказа, ни обещания. В кармане лежала серая четвертушка Сошникова. С ней можно было потребовать образцовую меру поверх округа. Хабаров вынул бумажку, разгладил на колене и снова сложил по старому сгибу.

Под Тулой состав сбавил ход. Над рекой, в ранних сумерках, гудел завод; знакомые крыши выступали из темноты одна за другой, и где-то за ними продолжали работать три двора. Хабаров поднял саквояж и вышел в нетопленый тамбур. Поезд дёрнулся, лязгнул сцепками и остановился.

От вокзала он пошёл пешком, хотя на извозчика достало бы. Брать извозчика значило приехать, а он не приезжал — возвращался, и хотел проделать это на своих ногах, медленно, чтобы успеть из дорожного человека снова сделаться здешним.

Светало туго, по-октябрьски. Над рекой, за крышами, ровно работал завод — тот же гул, что провожал его в дорогу; только теперь Хабаров слышал в нём не силу, а счёт: тысяча в сутки, и вся она его и дожидается. За ночь подморозило. Лужи затянуло тонким ледком, и ледок лопался под каблуком с сухим мелким хрустом, будто шёл он по битому сахару. Настоящего мороза ещё не было. Было его обещание.

Город подымался к работе. У лавки на углу уже собрались за хлебом — кучкою, молча, пар над платками; баба впереди считала на ладони медь, и меди не доставало, оттого что с лета поднялось всё: и мука, и соль, и тот же хлеб. Хабаров прошёл мимо, как проходил тут всякое утро, и сам собой, того не желая, перевёл хвост очереди в число — сколько их тут, и сколько таких хвостов по губерниям, и на сколько ртов недостаёт всего, как недостаёт на фронте годных винтовок. Считать он не переставал и на улице. От этого деться было некуда.

За дорогу он сложил, как выбираться. Не наспех — за восемьсот вёрст в нетопленом вагоне, раскладывая помысел по узлам, как раскладывал работу. Мерить было чем. Доказать — нечем: своя мерка под свою руку пригнана, всякий волен назвать её пристрастной. Нужна была не своя. Образцовая мера. Та, что идёт с поверки под рукой Артиллерийского комитета: не его и не округа, казённая, общая, ничья. Приложить к ней сведённый затвор — и спорить станут уже не с приёмщиком Хабаровым, а с казной. Через округ такую не выпросишь — округ держит свою. Но можно поднять вопрос по комитетской и инспекторской линии. «Я о вас уже сказал кому следует», — было сказано на пороге, вполголоса. Стало быть, наверху знали имя, и письмо ляжет не в пустую руку.

Он шёл и в который раз пробовал эту ниточку на разрыв — как узел, прежде чем повиснуть на нём всем весом. Узел держал. Впервые за осень тёмное «как-нибудь» обернулось ясным «как»: сесть, выписать служебное требование по форме, приложить отстрельный лист и ведомость, зарегистрировать исходящий пакет в комитет, а копию пустить по инспекторской линии. И округ не оспорит. Это он знал твёрдо, и от твёрдости делалось хорошо — той скупой рабочей радостью, какую он берёг сильнее иной, потому что она одна не обманывала.

На полигоне он и показал, чего стоит. Взял с полотна две готовые коробки и один заранее принятый затвор, поочерёдно вложил его в обе. В одной ход был чистый, в другой затвор цеплял на волос — различие, которого глаз не брал, а механизм брал. Полковник тогда сам повертел обе детали, попробовал раз и другой и сказал негромко, что об этом в Главном артиллерийском третий год толкуют, а толку нет. Образцовая мера сделает с целым заводом то же, что этот затвор — с горстью разрозненных коробок: сведёт всё к одной казённой мерке, которой уже не перешибёшь ни округом, ни старшинством. Это было настоящее. Это он довёл до железа — не один, но своей рукой.

С этим он и подошёл к заводу. Проходная, знакомый унтер с обвисшими усами, пар изо рта, запах мазута и стылого металла — всё было, как оставил. Хабаров показал пропуск и переступил порог. И в ту же минуту тёплое, выношенное за дорогу решение обо что-то споткнулось — обо что-то, чего он ещё не видел, но уже чуял ногой — как ступеньку, которой не оказалось. Двор жил не так, как он его покинул. У дальних ворот, где прежде стыли порожние подводы, теперь грузили — в две артели, под крик старшего, — и не ящики с винтовками клали на платформы. Под рогожей, наваленная внавал, тускло отсвечивала на сером свете жесть.

Опустив саквояж у порога холодной конторы приёмки, он не сел. На столе, поверх им же оставленных перед отъездом бумаг, лежал казённый лист со свежим округлым номером, и Хабаров прочёл его стоя, не снявши пальто.

Фронт требовал гранат. Не так, как требовал их месяц назад, — валом. В пехотных ротах заводились особые команды, ходящие в ближний бой с одними ручными гранатами, без винтовок; и счёт этим людям шёл уже не на роты, а на армии, и каждому — по десятку жестянок, и ещё, и ещё, хотя от накола до разрыва у гранаты было всего три — пять секунд. Цифры в листе не стояло. Хабаров подставил её сам, привычно, — и перечёл строку дважды. Тех шести сотен тысяч в месяц, что давала против фронтовых трёх с половиной миллионов вся казённая Россия, теперь недоставало и подавно. Дыру велено было затыкать чем есть. А что есть — он знал. Оно лежало под рогожей у дальних ворот.

— Вернулись. — В дверях стоял Свешников и, заговорив, одёрнул на себе и без того прямой сюртук — так одёргивают, заходя не здороваться. — Кстати вернулись, подпоручик. Тут без вас худо стало. — Он положил поверх листа ещё бумагу, своей рукой. — Велено брать со дворов втрое против прежнего. А скоро и бомбомётные пойдут: бумага уж есть, за нумером, — новый вал, мины к ним, корпуса, по заводам разом. А чем мерить — про то не велено. Меры на эту жесть нет и не заведено. Я доносил; мне отвечают сроком. — Усталый взгляд его прошёл мимо Хабарова, в окно, на ту самую погрузку. — Вы по стали умелец. Может, тут что присоветуете. Я уж не умею.

Хабаров взял оба листа и ответил не вдруг. Ключ у него был — добытый дорого, единственный за всю осень. Только ключ был от размера. Образцовая мера сводила затвор к коробке, часть к части, — там, где металл выточен, где в допусках и долях ещё есть что ловить. А жесть под рогожей не точил никто: её гнули на глаз, как вёдра и бидоны. Никакой эталон не сыскал бы в ней допуска, которого нет от рождения.

Холодная половина головы свела итог быстро и безжалостно. Шестьсот тысяч против трёх с половиной миллионов. Эту разницу не закрыть ни удачной мыслью, ни новым приспособлением. Здесь требовались заводы, металл, рабочие и время — всё то, чего уже не хватало.

— Не присоветую, — сказал Хабаров вслух. На большее под этим усталым взглядом его не хватило.

Свешников другого и не ждал. Совет ему был без надобности — он приходил постоять рядом, чтоб не одному встречать то, чего не одолеть никому. Постоял ещё и ушёл.

Он вышел на двор. Не затем, чтобы что-то решить, — затем, что в конторе было тошно сидеть. Мимо, к весам, тянулись подводы. На ближней, в раскрытом коробе, тускло лежали они — голые жестяные цилиндры, кулак к кулаку, ни рукояти, ни строки клейма. Хабаров, не думая, как не думал никогда в такие минуты, взял один. Рука оценила металл раньше головы. Это был ещё не товар под его мету, а пустой корпус на пути к снаряжению. Лёгок — слишком лёгок: без начинки, а уж в пустом чуялась дешевизна. Жесть тонка, подаётся под большим пальцем, как бок у дрянного ведра. Шов шёл косо, гулял; в одном месте закатка не доставала, и край прощупывался заусенцем. Он повертел цилиндр, ловя на ощупь то, чего глазом не возьмёшь, — но тут и глаз был не нужен. Вещь говорила сама: гнули наспех, на коленке, не считая. Он положил жестянку назад.

У весовой, под дощатым навесом, шла приёмка по-новому: подводы подходили чередой, и на платформенные весы клали короба, и весовщик с гладкой книгой выкликал пуды, и грузный человек в хорьковой шубе стоял над всем этим, заложив большие пальцы за жилет, и перебирал на животе тяжёлую часовую цепь. Брюханов. Завидев Хабарова через двор, он не смутился ничуть — расплылся в улыбке, снял картуз, махнул рукой широко, радушно, будто звал к столу.