«Максим» бил длинной ровной строчкой, и серое поле прижималось к земле.

Первое, на чём Хабаров поймал себя, — он смотрел на ленту. Не на поле, не на убитых, не на собственные чужие руки в чужих обшлагах — на холщовую полосу, что ползла в приёмник гнездо за гнездом. Она шла ровно. Взгляд держался за неё, как держатся в темноте за знакомый поручень: лента подавалась как надо, и пока она шла, всё прочее можно было не понимать.

А прочего он не понимал. Откуда здесь это выгоревшее поле, этот пар над кожухом, эта шинель не по плечу. Серые фигуры напротив вжимались в каждую складку и не поднимались — один пулемёт держал их там, мерно, без перебоя. Скольких таких машин не хватает по всему фронту, чтобы держать поле, как держит его сейчас эта одна, — это он почему-то знал твёрдо. А как сам очутился у щитка — нет.

Рота держала опушку вторые сутки, прикрывая отход. По жухлому полю к серой стороне темнели бугры — кто поднимался ещё засветло и не дошёл; их положила эта же лента, пока была цела. Винтовки берегли патрон, по сорок штук на человека, и подвоза не обещали — больше молчали. Говорил пулемёт. За всех, пока могла, говорила лента.

— Не части! — крикнул кто-то слева по канаве, сорванным голосом. — Короткими! Короткими, тебе говорю, воду выпаришь!

Стрелял коренастый унтер, навалившись на затыльник всем телом, вдавив большие пальцы в гашетку. Рядом, на коленях, второй номер тянул ему ленту из патронной коробки — мальчишка, конопатый, без фуражки, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами. Он тянул ленту ровно, заботливо, как тянут бечеву, чтоб не запуталась. Третий лежал чуть позади с винтовкой, лицом в бруствер.

Хабаров лежал в трёх шагах от щитка. То, что было с ним, страхом не было — страх он бы узнал. Это было пустое, гладкое место там, где у человека лежит последний час его жизни: вот он шёл, вот команда, вот залёг — а ничего этого не было. Был сразу пулемёт, пар, поле и чужая шинель на чужих плечах. Холодная половина головы отметила пробел спокойно, как отмечают зазор в детали, и отложила: потом. Сейчас работала машина, и на неё хватало всего.

Лента дёрнулась и встала.

Он понял это раньше, чем оборвался звук. Только что «максим» рвал воздух — и вдруг хлопнул вхолостую, коротко, как закрывшаяся дверь. Унтер ударил ладонью по крышке приёмника, рванул рукоятку, дослал, нажал. Тишина. Ещё раз дёрнул.

— Голубушка, ну, — выдохнул он. — Ну, родимая.

Поле этого ждало. Серые за полем ждали как раз этого. Они поднялись разом. Низко, грамотно, перебежками, по двое — пошли, пока пулемёт молчал.

Хабаров смотрел не на поле. Он смотрел на ленту.

Холщовая лента уходила в приёмник наискось. Не на палец — на волос, но наискось, и третий от замка патрон сидел в гнезде с перекосом, носиком кверху, и замок при подаче поймал его не за закраину, а под скос — и встал. Это читалось как чертёж. Это читалось так ясно, что на секунду собственное тело показалось чужим, надетым поверх: он знал десяток способов, которыми останавливается подача, и ни один из них не помещался здесь, в этой канаве, в этом июне.

Где-то была другая жизнь. В ней он держал такие механизмы в руках разобранными, чистыми, под лампой, и время в ней текло иначе — медленно, без поля.

Здесь была канава.

— Лента косит! — крикнул он, и голос вышел не свой, ниже. — Унтер! Перекос в приёмнике, открой крышку, выкинь патрон!

Тот не обернулся. Он и не мог обернуться — он работал. Сорвал крышку, выхватил перекошенный патрон, отшвырнул, и в каждом движении был его опыт, безотказный и слепой: он лечил болезнь руками, не зная её имени. Мальчишка-второй уже тянул ему свежий конец ленты, на коленях, спиной к полю.

До серых оставалось шагов полтораста.

— Ложись! — сказал Хабаров второму номеру. Уже понимая, что не успеет ни сказать, ни тот — услышать.

Хлопок был мягкий, будто кто-то выбил пыль из шинели. Мальчишка качнулся вперёд, лбом в патронную коробку, и медные концы лент тихо звякнули под ним. Он не вскрикнул. Просто перестал тянуть.

Унтер взял ленту сам. Заправил, дёрнул, выровнял ладонью и придержал натяг — теперь ленту вела рука, и «максим» снова заговорил. Поздно на одного. Серые залегли, кто успел; один добежал до старой воронки шагах в сорока и больше не встал, а двое из тех, кто поднялся первыми, остались на поле так, как остаются убитые без позы.

Пулемёт работал ровно, как ни в чём не бывало. Серая цепь, не дойдя, растеклась обратно по складкам поля — поздно растеклась, но растеклась. Машина снова делала своё дело, спокойно и исправно, будто те десять секунд ей приснились. У её щитка лежал ничком тот, кто эти десять секунд тянул ленту, и медь под ним больше не звякала.

Хабаров считал. Это вышло само. Десять секунд тишины. За десять секунд подготовленная цепь проходит перебежками шагов тридцать. Тридцать шагов — разница между «прикрыли отход» и «не прикрыли». Один холщовый язык, у которого гнёзда сидели вразнобой — где туже, где слабее, и патрон ложился чуть косо, — стоил позиции этих тридцати шагов и одного конопатого мальчишки, ткнувшегося лбом в коробку.

И всё-таки убила его не пуля. Пулю послал перекос — гнездо, поехавшее на волос там, где добрый холст ещё держал бы. А ленту эту делали за тысячу вёрст отсюда, на чьём-то столе. Хабаров знал это так же твёрдо, как сидел теперь в гнезде заклинивший патрон, который он успел разглядеть.

— Отходи-им! — донеслось из глубины канавы. Голос офицера, злой, выпотрошенный. — По одному, не в рост! Пулемёт прикрывает! Сошников, держи их, пока вынесем раненых!

— Держу, вашбродь, — сказал унтер полю, не офицеру.

Значит, унтер был Сошников.

Отходили долго.

Сначала перебежками вдоль овражка, по двое, как до этого шли серые, — Хабаров заметил это и не нашёл в себе сил усмехнуться. Потом ложбиной, согнувшись, оскальзываясь на глине. Раненых несли на шинелях и на руках; один всё повторял «братцы, братцы», негромко, без надежды, что кто-то ответит, а ему и не отвечали — берегли дыхание. Над головой раз прошло, провизжало, легло где-то сзади, и земля ударила в спину тёплой волной. Никто не залёг. Все слишком устали бояться так, как боятся в первый месяц.

«Максим» снимали последним. Сошников отстрелял ленту до конца, выждал, выдернул замок, и они потащили станок вдвоём — Хабаров взялся за хобот, тело подпоручика само знало, куда сунуть руку, само поймало вес. Вес считался в нём сам собой, пока руки тащили: пуда четыре с лишком в полном сборе, с колёсным станком, водой в кожухе и щитком, — тяжело, слишком тяжело для того, что машина должна делать. Эту тяжесть таскают по грязи четверо, а сейчас одного из четверых не стало, и на ту же тяжесть их осталось трое.

На спуске к ручью колесо ушло в размытую колею по самую ступицу. Станок повело, из пароотвода кожуха плеснуло кипятком, и горячая вода ошпарила Хабарову запястье — он не отдёрнул руки, только перехватил крепче. Кожа занялась сразу, натянулась глянцевым жгущим пятном, но пальцы он не разжал: разожми один — поедет весь станок. Тащили молча, в три спины, упираясь сапогами в глину, и каждый рывок отдавался в плече тупой, тягучей болью.

Того же раненого пронесли мимо на шинели. Один из несших оступился на размокшей глине, шинель качнулась, и раненый коротко, по-собачьи взвыл и снова затих. Хабаров проводил их взглядом — и уже прикидывал, сколько таких сегодня по всей линии и хватит ли на станции мест в санитарном поезде. Холодная половина головы считала людей так же ровно, как считала вершки на ободе, и от этого ему на миг стало физически нехорошо — будто в исправный механизм попало что-то лишнее.

— Подсоби под колесо, вашбродь, — сипел Сошников. — Тут корень. Ага. Ага, пошла.

На каждой меже узкие колёса вязли, и станок приходилось почти нести. Сошников тянул не жалуясь, привычно — так тянут лошади, у которых давно перестали спрашивать, тяжело ли им. Хабаров шёл с ним в ногу и молчал. Слова прежнего подпоручика к нему пока не шли — шли только руки да числа. За руки он был спокоен: они знали и вес станка, и куда упереться на спуске. Всё прочее в нём молчало.