— Сергей Петрович! Голубчик! Воротились, кормилец! — И — громко, на весь двор, так, чтоб слышали возчики: — Вот кто нам гранату наладит, ребятушки! Для победы старается человек, для отечества! — И тут же, тише, своё, цепкое, поверх улыбки: — А мы тут без вас не сидели. Фронт-то горит, ждать не велит.

Хабаров стоял и считал подводы. Их было много, и за каждой вставала следующая, и всякая готовая граната, которую из этой жести соберут и снарядят, ляжет под чьё-то клеймо приёмки — а клеймо приёмки на заводе было его.

Октябрь перевалил за середину. Недели две между его возвращением и этим днём прошли серо и одинаково: бомбомётный вал, обещанный Свешниковым, пошёл — жесть повезли уже не на одни гранаты, на минные корпуса тоже, внавал. Одного брака он не сыскал бы и стоя над каждой штукой: порок запала сидел внутри. Явный наружный брак он откладывал; внешне целые снаряжённые партии, которые по действовавшему порядку велели пропускать наружным осмотром, клеймил через силу и помечал в журнале что мог. Журнал читал он один. А потом его вызвали — запиской, по всей форме. Форма эта была первым знаком, что дело нешуточно: по пустякам Вельяминов записок не слал — посылал унтера на словах.

В кабинете было прибрано до неуютства. Бумаги лежали на сукне стопками, выровненными по краю; папка с тесёмками — строго вдоль бювара. Полковник не поднял глаз, когда Хабаров стал у порога. Дочитал, сложил лист точно по сгибу и придвинул на середину стола.

— Извольте, подпоручик. С позиций.

Бумага была фронтовая, прошедшая много рук, с лиловым штемпелем. Команда бомбометателей доносила: из выданных ручных гранат добрая доля рвёт в руках, есть убитые и обожжённые свои; партию числят негодной, просят впредь таких не слать. Внизу был приписан номер партии. Номер Хабаров узнал. Это была одна из снаряжённых партий того же подрядного потока, который он в сентябре требовал остановить и принимать только разрушительной пробой, — а Вельяминов не пустил докладную дальше своего сукна.

— Узнаёте? — Полковник поднял на него блёклые глаза. — Ваша приёмка. Ваше клеймо на коробах. Восемьсот снаряжённых гранат, принято в исходе сентября, перед самым вашим отъездом. Покуда вы под Петроградом приглядывались к опытным образцам, партия ушла на фронт. И вот она вернулась. Вернее, вернулось известие о ней. Сама она осталась там — в руках, под рукавами, в лазаретных списках.

Хабаров молчал. Сказать было что, но подпереть нечем. Эту снаряжённую партию он принимал уже после сентябрьской пробы, когда докладная о разрушительном контроле легла под вельяминовское сукно и поток велели не останавливать: явный наружный брак отложил, внешне целые гранаты пропустил по действовавшему порядку и поставил мету на короба. Внутренний запал поштучно не поверишь, не уничтожив изделия; доказать негодность именно этих восьмисот без партийной пробы он не мог.

— Это не всё. — Второй лист лёг рядом с первым. — Счёт от поставщика. За ту же партию, к оплате из казны. Кузьма Саввич человек аккуратный, бумагу подал вовремя.

Хабаров скользнул взглядом по столбцу. Восемьсот снаряжённых гранат, по четыре рубля за штуку, итого три тысячи двести рублей. Цифра въелась сразу. Корпус, запальная трубка, заряд и сборка в дворовых ведомостях шли разными мелкими строками; вместе до подрядной цены им было далеко. Брюханов писал четыре рубля за готовую гранату. Казна платила прежде всего за его подвоз, бумагу и право свести чужую работу под одним счётом — и весь этот барыш держался на одном: на приёмке. На его клейме.

— Казна за брак не платит, подпоручик, — сказал Вельяминов. — Это вам всякий писарь скажет. Да только брак надобно удостоверить бумагой. А бумага, что у меня на руках, говорит обратное: партия принята, клеймо ваше, изъяну при приёмке не отмечено. Стало быть, одно из двух. Либо партия годная — и тогда извольте не мешать казне расплатиться с подрядчиком по вашей же приёмке. Либо негодная — и тогда станут спрашивать, чья рука пропустила негодное на фронт под своим клеймом. — Он чуть подвинул лазаретную бумагу. — С убитыми своими.

— Я подавал докладную, — сказал Хабаров. Внешний его голос сел до короткого, почти односложного; внутри же пошло быстро, узлами. — Об этом подрядном потоке. О том, что готовые гранаты надо принимать партиями, с пробой, и браковать по источнику, а не по наружности одной штуки. В сентябре. Вам на стол.

— Какую докладную? — Вельяминов поглядел на него без злобы, ровно, и в ровности этой не было ни торжества, ни укора, одна гладкая, выспренняя уверенность человека, у которого всё разложено по краю стола. — На моём столе её нет, подпоручик. Я веду бумагам строгий счёт. Бумаги, которой нет, — нет. — Он помолчал. — А что вы там кому говорили на словах, к делу не подошьёшь.

Хабаров сводил, во что обходится его собственное клеймо. Прежде цифра служила ему инструментом: ею он ловил чужую ложь, открывал двери к печам, мерил сталь прежде, чем она ляжет на огонь. Теперь те же цифры оборачивали против него. Восемьсот изделий по четыре рубля. Три тысячи двести, которых ему не выслужить и в десять лет. А за ними стояли тридцать, что он отобрал тогда на пробу, в сентябре, — по десятку из готовых партий трёх дворов. Не эта восьмисотенная партия: сводная проба того же подрядного потока, который Брюханов сдавал одной строкой. Одиннадцать легли годной воронкой, как должно. Тринадцать рвануло раньше срока — на «два», на «полтора», иная чуть не в руке у метальщика. Шесть не дали огня вовсе. Едва больше трети оказалась годной. Докладная не доказывала брак именно этих восьмисот; она доказывала, что принимать поток без партийной пробы нельзя. Теперь этой докладной не было.

Дверь без стука отворилась, и в кабинет, занося с собой запах мороза и дорогого табаку, боком, по-хозяйски, вошёл Брюханов.

— Аристарх Гаврилыч, голубчик, не серчайте, что без докладу. — Он широко перекрестился на угол, где иконы не было, по одной купеческой привычке, и тут же повернулся к Хабарову, теплея на глазах, расцветая. — И Сергей Петрович тут! Вот и слава богу, при вас и обскажем. Дело-то житейское, чего лбами-то стукаться.

Он не сел — пол ходил под ним, когда он переступал, — и заговорил скоро, сыпью, не давая вставить слова.

— Граната — она, голубчик, не часы. Она и должна рваться, на то и граната, для победы делана, для отечества! Где рвануло не вовремя — там солдатик неловкий, неучёный, рано взвёл, бывает. А казне платить надо, казна подрядчику долг знать должна, иначе кто ж ей возить станет? Никто не станет.

И, понизив голос, придвинувшись, обдавая табаком:

— А чтоб тебе, Сергей Петрович, не в убыток, не в укор, — вот. — На сукно лёг, поверх счёта и рекламации, третий, свежий лист, гладко переписанный, с местом под подпись. — Бомбомётный ряд. Большой ряд, выгодный, и заводу, и фронту. Прими меня на корпуса к бомбомётам, голубчик, удостоверь поставщиком, — а партию ту старую мы с Аристархом Гаврилычем по-тихому спишем, замнём, на фронте недосчитаются да забудут, война всё спишет. И никакого тебе начёту. Чистое дело, для победы.

Хабаров глядел на лист под рукой Брюханова и видел его насквозь. Подпиши — и старую петлю снимут, верно; а взамен затянут новую, втрое толще: тем же клеймом, той же рукой он удостоверит уже целый бомбомётный вал без конца и края — всю ту дрянь, что повезут по приказу о новых командах, — и тогда выпутаться будет нельзя совсем: повяжет его весь подряд, кругом, без дна. Спасение протягивали ему обе руки разом — рутинёра сухая и спекулянта масленая, — и было оно из той породы, какую страшнее принять, чем отвергнуть.

— Дайте подумать, — сказал он. Коротко. Это было всё, на что его хватило, и он сам знал, что это не ответ, а отсрочка.

На дворе уже синело. Мороз, весь день только обещавший, к вечеру взялся всерьёз: лужи стояли мёртвые, и ледок под каблуком больше не лопался — держал. Хабаров шёл от заводоуправления через двор и нёс в себе три бумаги, которых не взял со стола: счёт, рекламацию и тот третий, что ждал подписи. Все три остались лежать у Вельяминова ровной стопкой, выровненной по краю. Он унёс их в голове, и в голове они весили больше, чем на сукне.