— А не разберутся? — спросил кто-то. — Разведка у немцев хорошая.

— Разберутся, конечно. Но не сразу. А пока разберутся мы выиграем несколько дней. В обороне каждый день на вес золота.

— И ещё, — добавил он, — ложные укрепрайоны можно использовать для прикрытия минных полей. Противник, обнаружив «дот», будет стараться обойти его. А обход мы заминируем. Таким образом, ложная цель направляет врага в огневой мешок.

Идею утвердили без возражений.

Затопление низин

— Пятое, — Максим указал на карту, — водные заграждения.

Речь шла об использовании гидротехнических сооружений: плотин, шлюзов, дамб, для затопления низин перед наступающим противником. Белоруссия богата реками и болотами. Если заранее подготовить систему водосбросов, можно за несколько часов превратить обширные участки местности в непроходимые топи.

— Танк не пройдёт через болото, — объяснял Максим. — Пехота может, но без танков она уязвима. А ждать, пока сапёры наведут гати, это потеря темпа. Мы этим воспользуемся.

— Это потребует согласования с гражданскими властями, — заметил Климовских. — Затопление полей это потеря урожая.

— Потеря полей это меньшее зло по сравнению с потенциальной потерей Минска, — отрезал Максим. — Я предлагаю заранее определить участки, которые могут быть затоплены, и подготовить систему сброса воды. В мирное время поля используются как обычно. В случае войны уже открываются шлюзы.

Павлов, поколебавшись, кивнул.

Лесные завалы

— И последнее, — Максим развернул последнюю схему, — лесные завалы.

Суть была в том, чтобы заранее подготовить к подрыву лесные массивы вдоль основных дорог. В нужный момент заряды подрываются, и вековые сосны падают поперёк дороги, создавая труднопроходимый завал. Растащить его быстро невозможно, нужна тяжёлая техника и много времени.

— Один такой завал может задержать колонну на несколько часов, — говорил Максим. — А если сделать их несколько, на разных рубежах, противник будет ползти, а не наступать. И мы опять таки выигрываем время для подтягивания резервов.

— А не проще ли просто взорвать мосты? — спросил кто-то.

— Мосты это разовое препятствие. Взорвал и забыл. А лесной завал противник будет разбирать под огнём нашей артиллерии. Это совсем другое дело.

Совещание затянулось до вечера. Обсуждали детали, спорили о сроках, согласовывали планы. Максим устал до изнеможения, но чувствовал странное удовлетворение. Впервые за долгие недели он видел, как генералы пусть и не все, но всерьёз воспринимают его идеи.

Когда все разошлись, Козырев подошёл к нему с неизменной кружкой чая.

— Ну, теперь у тебя целая система, — сказал он, садясь напротив. — Отряды заграждения, фугасы, надолбы, ложные доты, вода, лес. Ты превращаешь Белоруссию в лабиринт.

— Лабиринт — это хорошо, — ответил Максим, отхлёбывая чай. — В лабиринте можно заблудиться. Можно потерять время. А время сейчас это наш главный союзник.

— А если не успеем?

— Должны успеть. Другого выхода у нас нет.

Он подошёл к окну. За стеклом темнело. Октябрьский ветер гнал по улице пожухлые листья. Где-то там, за лесами и полями, уже готовились к броску немецкие дивизии. И Максим знал, что каждая такая идея, каждое инженерное решение это ещё один камень, брошенный под гусеницы вражеского блицкрига.

Он вернулся к столу и начал писать следующий документ. Утверждённые предложения нужно было превратить в конкретные приказы, планы, сметы. Нужно было организовать производство минных заградителей, запустить отливку сборных надолбов, развернуть изготовление макетов. Работы непочатый край.

Но Максим знал, что справится. Потому что здесь, в этом времени, у него были не только знания из будущего. У него были люди, готовые работать. У него была поддержка Жукова. И у него была цель, от которой он не отступит. Ни на шаг. Ни на минуту.

Потому что каждая минута сейчас стоила жизни. Тысяч жизней. Может быть, миллионов. И он не имел права терять ни одной.

Когда Козырев вышел, оставив на столе недопитую кружку чая, Максим ещё некоторое время сидел неподвижно, глядя на разложенные карты и схемы. Мысли его были далеко: там, где через несколько месяцев должны были встать надолбы, затаиться в засадах мобильные отряды, замереть под землёй скрытые фугасы. Он перебирал в уме детали, проверял расчёты, пытался найти слабые места. И не заметил, как задремал, уронив голову на скрещённые руки.

Разбудил его осторожный стук в дверь.

— Товарищ Егоров, — голос дежурного офицера звучал приглушённо, словно тот боялся потревожить, — к вам посетители. Говорят, из Красноярска.

Максим вскинул голову, не понимая. Из Красноярска? Кто мог приехать из Красноярска в Минск без предупреждения? Кошкин? Нет, Кошкин не бросил бы завод. Воронцов? Тоже вряд ли. Неужели…

Он встал, одёрнул гимнастёрку и быстрым шагом вышел в коридор. У входа в штаб, в тусклом свете керосиновой лампы, стояла Наталья. На ней было простое дорожное пальто, на голове платок, сбившийся набок от долгой дороги. В одной руке она держала небольшой чемодан, в другой ладошку Ларисы. Ванятка стоял чуть позади, держась за материнскую полу, и с любопытством оглядывал незнакомые стены.

— Наташа? — выдохнул Максим, не веря своим глазам.

Она подняла голову, и он увидел, как в её глазах блеснули слёзы, то ли от радости, то ли от усталости, то ли от всего сразу.

— Ты писал, что скоро будешь, — сказала она тихо, — а мы всё ждали и ждали. И я решила: если гора не идёт к Магомету, то Магомет пойдёт к горе. Поездом. С пересадкой в Москве.

Максим в три шага пересёк коридор и обнял её, так крепко, до хруста, как не обнимал уже много месяцев. Лариса, оказавшаяся зажатой между родителями, возмущённо пискнула, и он рассмеялся, подхватывая дочь на руки.

— Папа, у тебя колючие щёки! — заявила Лариса, отбиваясь.

— Не брился, — признался Максим. — Работа, дочка.

Ванятка, не выдержав, тоже бросился к отцу. Максим опустился на корточки и обнял обоих детей разом, чувствуя, как к горлу подступает комок. Он не видел их с начала августа. Сейчас был конец октября. Почти три месяца. Для детей это вечность. Для него тоже.

— Как вы добрались? — спросил он, поднимаясь. — Почему не предупредили? Я бы встретил, организовал бы…

— Хотела предупредить, — ответила Наталья, вытирая глаза рукавом, — но потом подумала: если предупрежу, ты начнёшь суетиться, отвлекаться от дел. А мне нужно было просто увидеть тебя. Хотя бы на день. Хотя бы на час.

Козырев, появившийся в коридоре с неизменной папиросой в зубах, оценил обстановку и понимающе усмехнулся.

— Так, Егоров, — сказал он тоном, не терпящим возражений, — на сегодня твои инженерные решения подождут. Я сейчас распоряжусь насчёт комнаты в гостинице. И ужина. Дети наверняка голодные.

— Мы в поезде ели, — робко возразила Наталья.

— Поездная еда это не еда, — отрезал Козырев. — Идите, идите. Завтра всё обсудим.

Вечером они сидели втроём в небольшой гостиничной комнате; Максим, Наталья и Козырев, который после ужина деликатно удалился, оставив семью наедине. Дети, накормленные и умытые, уже спали на широкой кровати, укрытые одним одеялом на двоих. Лариса прижимала к груди плюшевого мишку, с которым не расставалась с самого Красноярска. Ванятка во сне что-то бормотал про танки.

— Рассказывай, — попросила Наталья, когда они остались вдвоём за маленьким столиком у окна. — Что у тебя тут? Чем ты занят? Твои письма такие короткие, что из них ничего не понятно. «Жив, здоров, работаю». Что за работа?

Максим помолчал, собираясь с мыслями. Он не мог рассказать ей всего, все-таки военная тайна, секретные объекты, планы, о которых не должен знать никто. Но что-то рассказать был должен. Хотя бы для того, чтобы она понимала, ради чего он пропадает.

— Я восстанавливаю старую линию обороны, — начал он. — Ту, что построили ещё в тридцатых, а потом бросили. И ещё придумываю, как сделать так, чтобы враг, если он придёт, застрял здесь надолго. Надолбы, минные поля, завалы, фугасы. Всё, что может задержать его танки и дать нашим войскам время подготовиться.