— Не может этого быть… — выдавил я нервно, не обнаружив свою сумку.

Скорее всего она осталась в правом крыле вместе с эти чудищем.

Я выдохнул, пытаясь себя хоть как-то успокоить.

— Да уж, ситуация осторожней просто и не придумаешь.

Через пропасть мне не перепрыгнуть. Оставался только путь назад. Я почти скованный ужасом с помутнённой головой двинулся неспеша обратно во тьму.

Внутри стен коридора я слышал множество шорохов и мелких шагов. Но никто не показывался.

Я вновь вернулся в помещение юных экспериментаторов. Справа от меня лежала моя сумка. Но моё внимание привлекала точно такая же как на месте лестницы тёмная и бездонная дыра. Я, подобрав сумку и водрузив на плечо подошёл к краю обрыва. Тьма манила меня. Величайший страх и дикое любопытство пронизывало меня дрожью с ног до головы. Сознание мутилось, но я сохранял рассудок. Видимо искать Анну было уже бесполезно. Оценивая ситуацию «Магическим зрением», я заметил, что следы неведомого чудища вели прямо в эту дырень. Неужели и мне придется туда проследовать.

— Да нет. Это бред.

Я поднял голову перебирая мысли в голове и увидел уже знакомую дыру в потолке из которой и появилось это чудище.

— Точно, я не проверял чердак.

Подцепив найденным в смежных помещениях канатом с крюком выступ на окраине этой дырени. Повисший над пропастью держась за канат и надежду в надёжность данной конструкции я по чуть-чуть устремился вверх по верёвке и в скором времени оказался на чердаке.

Пыль здесь лежала слоями, как как склеенные страницы винтажного порно журнала — годы спрессовались в серый войлок, оседающий на лёгких при каждом вдохе. Хлипкая верёвка привела меня в пространство под самой крышей, где косые лучи света пробивались сквозь щели в досках, высвечивая танцующие пылинки, похожие на призрачных мошек. В середине данного помещения была разрисована и чуть обожжена пентаграмма.

Она была выжжена прямо в половицах — чёрные линии въелись в дерево так глубоко, будто огонь горел не снаружи, а изнутри самой древесины. По краям символа сохранились остатки воска, оплавленного в причудливые потёки, а в центре темнело пятно — то ли крови, то ли чего-то похуже.

Рядом, в углу у слухового окна, валялись разбросанные вещи пропавшей Анны: записная тетрадь, какая-то фигурка из олова, пожелтевшая фотография — старая черно-белая изображала молодую женщину с чёрными волосами, державшую на руках младенца. На обратной стороне красовалась почти стёртая надпись «День рождение дорогой Анны».

Дату уже не было видно.

Я почувствовал, как холод пробирается под кожу — не от сквозняка, а изнутри, будто само место пыталось что-то внушить.

Я закрыл глаза, отпуская обычное зрение, и позволил вновь развернуться Магическому зрению.

Мир изменился. Пыль стала прозрачной вуалью, сквозь которую проступили нити — слабые, серебристые линии присутствия, оставленные теми, кто когда-то ходил по этим доскам. Я видел их — отпечатки шагов, застывшие во времени, как тени, вплавленные в саму ткань реальности.

Следы девочки были совсем свежими на вид, хотя разум подсказывал: пыль на них лежала десятилетиями. Маленькие следы стопы вели от угла, где лежали её вещи, прямо к центру пентаграммы — и там, вместо того чтобы продолжиться дальше по половицам, они просто… обрывались.

Нет. Не обрывались. Уходили вниз.

Я присел, вглядываясь пристальнее, и почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота — пол под пентаграммой на магическом зрении не существовал вовсе. Там, где должны были быть доски, балки, а дальше — комната этажом ниже, зияла всё та же пустота. Не темнота, не пространство — именно отсутствие, будто реальность прогрызли изнутри.

Следы Анны спускались в эту черноту, становясь всё тоньше, всё призрачнее, пока не истончились в ничто на какой-то невообразимой глубине — словно девочка не прошла сквозь пол, а провалилась в разрыв самого мира, и падение это не кончилось никогда.

Я отдёрнул руку от края символа, будто пентаграмма могла ужалить. Голова заболела. Зрение ослабло.

Но я уже знал: под этим полом нет дна.

Я спустился обратно вниз и раскачавшись на канате допрыгнул до края пропасти.

И вновь стоял, и всматривался в бездну. По краю впадины я увидел ещё следы непохожие на след монстра, которые так же вели в бездну. Видимо, мне придётся отправиться по следу.

«Будь осторожен пожалуйста» вспомнил я слова Лизы сегодня утром.

Сопровождаемый этими мыслями я сделал шаг вперёд навстречу ещё большей тьме.

Падение не имело ни начала, ни середины — оно просто было. Я не летел вниз в привычном понимании этого слова; скорее, само понятие «низ» растворилось, уступив место чему-то, для чего человеческий язык ещё не придумал наименования. Тьма обволакивала меня со всех сторон одновременно, будто я оказался внутри банки с чернилами какого-то немыслимого, спящего исполина писателя, и биение этого сердца отдавалось не в ушах, а прямо в костях черепа — низкий, утробный гул, который я скорее чувствовал позвоночником, чем слышал.

— Ну охуеть теперь, — пробормотал я себе под нос, просто чтобы услышать собственный голос и убедиться, что я всё ещё существую в привычном понимании этого слова.

Голос прозвучал странно — растянуто, будто произнесённый под водой, и тут же угас, поглощённый пустотой без единого отголоска эха. Даже звук здесь, кажется, боялся задерживаться надолго. Я попробовал ещё раз, уже громче:

— Э-эй! Кто-нибудь! Степеныч, маразматик лысый!

Тишина. Абсолютная, беспросветная, будто сама вселенная в этом месте решила заткнуть уши и сделать вид, что меня не существует.

Я попытался понять, падаю ли я вообще, или просто завис в некоем безвременье — руки и ноги не чувствовали сопротивления воздуха, живот не ощущал того самого давления, что бывает на аттракционах или в падающем лифте. Просто чистое, безмерное движение сквозь пустоту, лишённое всех привычных физических законов. Я попробовал взмахнуть руками, будто это могло что-то изменить — тщетно. Тело слушалось, но пространство вокруг оставалось равнодушным к любым моим потугам.

Не знаю, сколько длилось это состояние — секунду, час или вечность, потому что здесь, судя по всему, время решило взять больничный без оплаты. Мысли путались, наслаивались друг на друга — я вспоминал Лизу, её слова на прощание, вспоминал плачущего Ваню, спрашивающего про Аню, вспоминал красные глаза твари в алхимической учебной лаборатории и её издевательское, растянутое «Тттт-ыыы м-м-м-оооожешь по-пппррробова-вать.». Всё это крутилось в голове одновременно, как испорченная плёнка, зацикленная на самой себе.

Но в какой-то момент тьма разошлась внезапным ударом — я рухнул в нечто вязкое, густое, тёплое, как армейская койка, и оно тут же сомкнулось надо мной, забивая рот и нос маслянистой горечью.

Инстинкт вытолкнул меня на поверхность раньше, чем разум успел испугаться по-настоящему. Я вынырнул, отплёвываясь, хватая ртом воздух, который оказался неожиданно чистым — контраст настолько разительный, что на мгновение голова закружилась сильнее, чем от самого падения.

Озеро. Чёрное, маслянистое, неподвижное, как зеркало из битума. Ни ряби, ни отражения неба — потому что неба, собственно, не было. Был лишь низкий непроглядный тёмный туман, светящаяся тусклым гнилостным светом, будто солнце здесь умерло много веков назад, а его труп до сих пор разлагается где-то за горизонтом, испуская последние миазмы своего распада вместо привычного тепла.

Я выбрался на берег, отплёвывая эту дрянь, чувствуя, как она стекает по волосам густыми, тягучими нитями, оставляя на коже липкий, маслянистый след, который не хотел стираться даже пальцами. Первым делом я ощупал плечо. Сумка была на месте — видимо, вцепился в лямку рефлекторно ещё в момент падения. Спасибо богу за мелкие радости. Хоть что-то в этом безумном днище решило подыграть мне.

Берег зарос лесом — если это можно было назвать лесом. Деревья стояли слишком ровными рядами, будто их кто-то специально высадил, а потом забыл, зачем. Стволы — чёрные, лишённые коры, без единого листа, тянулись вверх, теряясь в мутном тумане где-то на недосягаемой для меня высоте. Ни ветра, ни птиц, ни насекомых — только моё собственное сердцебиение да хлюпанье жижи, стекающей с одежды на прибрежный ил, который тоже казался неправильным — слишком мягким, слишком податливым, будто ступаешь не по земле, а по чему-то живому, затаившему дыхание под тонкой коркой почвы.