— Значит, вот как выглядит внутренний мир мелкого чиновника, — прохрипел я, отжимая рукав.

— Мило. Дизайнер явно выкрутил понятие экономии бюджета на сто процентов. Ни тебе адского пламени, ни котлов с грешниками. Голимая депрессия и чёрная вода.

Шутки не помогали. Страх никуда не делся — он просто затаился где-то под рёбрами, ожидая своего часа, как терпеливый хищник, знающий, что жертва рано или поздно устанет бежать.

Я вновь активировал магическое зрение, невзирая на протестующую пульсацию в висках — источник после сегодняшних манипуляций с пеной был почти на нуле, и каждое усилие отзывалось резкой, колющей болью где-то за глазами. Мир снова расслоился на привычную реальность и тонкую вуаль присутствий — только здесь, в этом месте, слои казались вывернутыми наизнанку, будто кто-то взял ткань мироздания и вывернул её подкладкой наружу. Нити чужого пребывания светились уже не серебром, как на чердаке, а тускло-багровым, будто кровь, разбавленная в воде. И их было много. Слишком много для места, которое выглядело абсолютно безжизненным.

Присмотревшись внимательнее, я заметил, что нити не просто существовали разрозненно — они складывались в подобие тропинок, протоптанных бесчисленными шагами за неведомое количество времени. Кто-то — или что-то — ходил здесь по одному и тому же маршруту снова, снова и снова, пока сама реальность не пропиталась этим бесконечным, безысходным повторением.

— Твою мать, а это уже знакомо… — сказал я вспоминая случай со времен участия в боевых действиях.

Следы вели вглубь леса — маленькие, девчачьи, вперемежку с теми самыми длинными когтистыми отпечатками твари, что напала на меня в лаборатории. Они шли рядом, иногда пересекаясь, иногда расходясь, но следы девочки вели только в одном направлении, а следы монстра туда и обратно. Видимо девочка пришла сюда один раз и больше не покидала лес.

Я двинулся следом, стараясь ступать тихо, хотя в этой мёртвой тишине любой мой шаг звучал как выстрел из ружья, разносящийся между чёрными стволами деревьев неестественным, режущим эхом.

Минут через двадцать блуждания между одинаковыми чёрными стволами лес начал показывать свою истинную, извращённую природу. То, что издалека казалось просто редким подлеском, вблизи оказывалось скоплением странных наростов у корней деревьев — маленьких, полупрозрачных фигурок, вылепленных будто из воска и человеческих волос. Я присел рядом с одной из них, направив на неё магический анализатор, но прибор лишь беспомощно затрещал и погас, окончательно испустив дух после сегодняшних перегрузок.

Фигурка изображала ребёнка — маленькую девочку с чёрными волосами, застывшую в позе, будто она тянула руки к чему-то невидимому, к чему-то, что навсегда осталось вне досягаемости. Таких фигурок здесь было десятки, если не сотни — они торчали из земли повсюду, куда хватало взгляда, словно надгробия на кладбище, где хоронили не тела, а моменты вечной, неутолимой тоски.

— Так, — пробормотал я, поднимаясь на ноги и чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Кажется, я понимаю, куда попал. Добро пожаловать в парк аттракционов для одной-единственной посетительницы.

Именно тогда я услышал это впервые — тонкий, почти неразличимый детский голос, зовущий откуда-то из глубины леса:

— Мама… мама, ты здесь?

Голос был полон такой безысходной, вечной тоски, что у меня самого перехватило дыхание. Не страх — что-то хуже. Уныние. Я вспомнил фотографию с чердака. Молодая женщина с чёрными волосами, держащая на руках младенца. «День рождения дорогой Анны». И сама Анна — маленькая девочка, потерявшая мать и запертая здесь, в этом чистилище, скитающаяся между чёрных деревьев в поисках того, чего давно не существует под боком с чудовищем или… Мне не нравилась теория, приходящая на ум.

Я двинулся на голос, но лес, казалось, намеренно путал направления — звук доносился то слева, то справа, то будто прямо из-под земли, отражаясь от невидимых поверхностей самым мучительным, издевательским образом. Через какое-то время я понял очевидную вещь: это не эхо и не акустический обман. Голос перемещался. Объект, издававшее его, металось по лесу хаотично, бесцельно, как испуганное животное, потерявшее ориентацию много лет назад и с тех пор так её и не нашедшее.

Я остановился у одного из чёрных стволов, чтобы перевести дыхание и хоть немного унять бешено колотящееся сердце, когда заметил на коре дерева нечто странное — глубокие борозды, будто кто-то яростно скрёб по стволу когтями, снова и снова, на одной и той же высоте, пока древесина не превратилась в кровоточащее месиво чёрных щепок.

Я провёл пальцами по одной из царапин, и магическое зрение тут же выхватило образ — короткий, рваный, будто вспышка чужой памяти, застрявшая в самой ткани этого места.

Маленькая девочка, лет семи, бежит между деревьями, зовя мать. Останавливается у ствола, царапает кору ногтями до крови, потому что где-то там, за корой, ей чудится тень знакомой фигуры. Тень исчезает. Девочка плачет, оседая на землю, обхватывая колени руками.

Видение оборвалось так же резко, как и началось, оставив меня стоять на подгибающихся ногах, с колотящимся сердцем и абсолютно ясным пониманием того, с чем я имею дело.

— Твою ж мать, — выдохнул я, и тут же поморщился от собственной формулировки. — В прямом смысле, получается.

Логика начала складываться, как паззл из кусков, которые я собирал ещё на чердаке, сам того не осознавая. Пентаграмма. Ритуал. Оловянная фигурка рядом с фотографией матери — не игрушка, не памятная безделушка, а якорь, вместилище, к которому призрак, пожелавший бессмертия ценой чужой души, привязал себя намертво. Он не убил Анну — он поселился в ней, извратил её маленькое тело в нечто чудовищное, кормясь её горем, её вечным, бесконечным поиском матери, которую она никогда больше не увидит.

— Урод! — сквозь зубы проговорил я.

Чистилище для душ, которое сама Анна создала в своих ночных кошмарах — или в которое её загнали обманом, — оказалось идеальной тюрьмой и идеальной кормушкой одновременно. Место, где детское горе никогда не иссякает, где отчаяние возобновляется с каждым новым циклом бесплодных поисков, питая нечто древнее и прожорливое, притаившееся глубоко под тонкой оболочкой человеческого сознания девочки.

— Ну и дичь, — прошептал я, качая головой. — Мало того, что тебе пришлось пережить в детстве, так ещё и превратили в вечную батарейку для какой-то потусторонней мрази. Не переживай, Анна, я это дело исправлю. Просто дай мне немного времени и… ну, скажем, чуда.

Лес начал редеть примерно через полчаса блуждания — деревья расступились, открывая поляну, в центре которой зияла яма, полная тлеющих углей без единого языка пламени. Огонь без огня, тепло без света — очередная нелепица этого места, которая, впрочем, идеально подходила под план, начавший складываться у меня в голове, пока я разглядывал восковые фигурки у подножия деревьев.

Я остановился на краю поляны, укрывшись за одним из чёрных стволов, и принялся обдумывать ситуацию с холодной, почти клинической расчётливостью, которая всегда включалась во мне в самые критические моменты — видимо, единственная польза от пяти лет постоянных экстремальных ситуаций.

Итак. У меня есть существо, представляющее собой симбиоз испуганного детского сознания и паразитического призрака, использующего это сознание как топливо. У меня есть якорь — оловянная фигурка, привязывающая призрака к телу девочки. И у меня есть яма с тлеющими, но не угасшими углями — место, которое в этом извращённом мирке явно играло роль своеобразного очага, алтаря или, возможно, просто единственного источника тепла и света на всё чистилище.

Логика подсказывала простую вещь: если этот мир построен на принципах горя и вечного повторения, то и разрушить его нужно через прямое противопоставление — сжечь якорь там, где огонь ещё сохранил хоть каплю своей изначальной, разрушительной природы.

Оставалась одна проблема: как заставить тварь, представляющую собой доведённое до предела материнское инстинкта существо, добровольно подойти достаточно близко к яме, чтобы я успел бросить туда фигурку и не получить при этом четыре ряда зубов в собственное горло.