Я присел на корточки, вслушиваясь в тишину, и в этот момент детский голос раздался снова — на этот раз намного ближе, буквально в паре десятков метров, за краем поляны.
— Мама… ты здесь? Пожалуйста, отзовись…
Я выглянул из-за ствола и увидел её.
Тварь — Анна — сидела на корточках у самого края поляны, метрах в тридцати от ямы, раскачиваясь взад-вперёд, обхватив себя длинными, покрытыми чёрной шерстью руками. Красные глаза смотрели в пустоту перед собой, а из горла вырывался тот самый детский голос, зовущий мать, — совершенно не вяжущийся с чудовищным телом, из которого он исходил.
Деформированная шарообразная голова покачивалась в такт раскачиванию тела, длинные пальцы царапали землю, оставляя глубокие борозды в мягкой, податливой почве. Время от времени существо замирало полностью, будто прислушиваясь к чему-то, доступному только ему, а потом снова начинало раскачиваться и звать, звать, звать в бесконечном, изматывающем цикле.
Я достал из сумки оловянную фигурку — маленькую, потемневшую от времени куклу, найденную рядом с фотографией на чердаке. В магическом зрении она пульсировала слабым, но отчётливым багровым светом — тем же самым, что и следы вокруг, только куда более концентрированным, будто вся мощь этого извращённого места сходилась именно в этом маленьком куске металла.
— Ладно, — прошептал я себе под нос. — План простой до безобразия. Сначала я привлекаю её внимание. Потом я убегаю к яме, как последний идиот, надеясь, что она погонится за мной, а не сожрёт меня по дороге. А потом бросаю эту хрень в угли и молюсь всем богам, в которых даже не верю, чтобы это сработало.
План действительно был идиотским. Но других у меня не было, а времени на раздумья тоже оставалось всё меньше — источник продолжал таять, и я не был уверен, сколько ещё продержусь без возможности хоть как-то восстановить ману в этом гиблом месте.
Я вышел из-за ствола, стараясь двигаться максимально плавно, без резких жестов, которые могли бы спровоцировать нападение раньше времени.
— Анна, — позвал я тихо, но достаточно отчётливо, чтобы существо услышало.
Тварь замерла мгновенно, всем телом. Голова медленно повернулась в мою сторону, красные глаза сфокусировались на моей фигуре с почти механической точностью, будто хищник, засёкший добычу после долгого ожидания.
— Тттты… — прохрипела она голосом, в котором смешались два — детский и что-то древнее, скрипучее, чужое. — Тттты пришёл…
— Пришёл, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал сильнее допустимого предела.
— Слушай, Анна… ты ведь Анна, да? Не эта мразь внутри тебя, а настоящая ты, маленькая девочка, которая просто хочет найти маму?
Тварь замерла ещё сильнее, если это вообще было возможно. На мгновение в красных глазах мелькнуло что-то человеческое — испуг, узнавание собственного имени, давно забытого под слоями чужой воли, погребённого так глубоко, что даже сама носительница этого имени, кажется, забыла, кем была прежде.
— Мама… где мама… — прошептал детский голос сквозь оскал, и в этом шёпоте звучала такая неподдельная, чистая тоска, что у меня самого защипало в глазах.
— Её здесь нет, малышка, — сказал я, доставая фигурку из сумки медленным, показательным движением, стараясь, чтобы существо чётко видело каждый мой жест. — И никогда не было. Тебя обманули. Кто-то поселился в тебе много лет назад и заставил искать то, чего не существует в этом месте. Твоя мама умерла давно, и она точно не хотела бы, чтобы ты вечно скиталась здесь в этом кошмаре, разыскивая призрак призрака.
Скрипучий, чужой голос взревел из той же пасти, перекрывая тонкий детский шёпот с такой внезапной, разрывающей мощью, что у меня заложило уши:
— ОНА ЗДЕСЬ! ОНА ВСЕГДА БЫЛА ЗДЕСЬ! НЕ СЛУШАЙ ЕГО, ДЕВОЧКА МОЯ, ОН ЛЖЁТ ТЕБЕ, КАК ЛГУТ ВСЕ ВЗРОСЛЫЕ!
Тварь рванулась в мою сторону — быстро, слишком быстро для существа такого размера, покрывая расстояние огромными, нечеловеческими прыжками. Я едва успел отскочить в сторону, чувствуя, как воздух рассекается в паре сантиметров от моего лица, и метнулся к яме с тлеющими углями, держа фигурку на весу, как приманку, отчаянно надеясь, что инстинкт, гонящий существо ко мне, окажется сильнее любых доводов разума, которых у этой твари, кажется, уже давно не осталось.
— Хочешь её обратно? — прохрипел я, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле, а ноги подкашиваются от предельного напряжения. — Забирай, сука!
И швырнул оловянную фигурку прямо в угли.
Реакция была мгновенной и абсолютно, оглушительно ужасающей. Тварь взвыла — звук раскроил тишину леса пополам, отразившись от чёрных стволов бесконечным, множащимся эхом, будто сама земля кричала от боли, пронизывающей до самых своих корней. Она метнулась к яме, протягивая когтистые лапы к тлеющим углям, длинные пальцы почти коснулись оловянной фигурки, но что-то невидимое, будто цепь, натянутая до предела, удержало существо на месте буквально в паре сантиметров от края ямы.
Угли вспыхнули неожиданно ярким, почти белым пламенем, пожирая фигурку с жадностью, которой я никогда прежде не видел у обычного огня. Пламя не грело — оно, казалось, вытягивало нечто из самого воздуха, из самой ткани этого извращённого мира, концентрируя всю свою мощь в одной-единственной точке.
И в этом пламени я разглядел — на долю секунды, магическим зрением, которое отказывалось закрываться, несмотря на нестерпимую пульсирующую боль в висках, — искажённую, полупрозрачную фигуру, вырывающуюся из тела твари с яростным, беззвучным криком. Фигура была человекоподобной, но неправильной — слишком вытянутой, слишком тонкой, с лицом, лишённым всяких индивидуальных черт, кроме двух глубоких, пустых глазниц, из которых, казалось, сочилась сама тьма. Что-то древнее, злое, паразитическое, наконец отпускающее свою добычу спустя годы или десятилетия безраздельной власти.
Призрак метался в воздухе над ямой, будто пытаясь найти новое пристанище, новую жертву, к которой можно было бы присосаться, но пламя, порождённое сожжённым якорем, не давало ему ни единого шанса на побег. Полупрозрачная фигура истончалась, теряла форму, растворяясь в белом огне с протяжным, нечеловеческим воем, который постепенно затихал, пока не исчез окончательно, будто его никогда и не существовало.
Тварь рухнула на землю, содрогаясь всем телом, будто из неё выдирали кости одну за другой, каждую по отдельности, с мучительной, растянутой на бесконечность болью. Чёрная шерсть начала осыпаться клочьями прямо на глазах, обнажая под собой бледную, почти прозрачную кожу. Деформированная шарообразная голова — сжиматься, уменьшаться в размерах, обретать иные, куда более человеческие, куда более детские очертания. Длинные, тонкие конечности укорачивались, теряли свою нечеловеческую гибкость, превращаясь в обычные человеческие руки и ноги.
Я стоял, не решаясь подойти ближе, пока конвульсии не прекратились полностью, наблюдая за этой мучительной, но всё же по-своему прекрасной трансформацией с чем-то средним между ужасом и глубоким, почти болезненным облегчением.
На земле, свернувшись калачиком там, где секунду назад корчилось чудовище, лежала девочка. Худая, бледная, в остатках истлевшего платьица, некогда явно нарядного, с обрывками ленты в спутанных тёмных волосах — но человеческая, полностью человеческая, с закрытыми глазами и тихим, ровным дыханием, будто она просто уснула после долгого, изматывающего дня.
— Ну наконец-то, — выдохнул я, чувствуя, как ноги подкашиваются от облегчения пополам с абсолютным, животным изнеможением, накопившимся за этот безумный день.
— А то я уже начал сомневаться, есть ли у меня вообще план, или я просто психанул с перепуга и надеялся на удачу больше, чем на здравый смысл.
Я подошёл ближе, осторожно опустился на колени рядом с девочкой, чувствуя, как дрожат руки — то ли от пережитого напряжения, то ли от остатков адреналина, всё ещё бушующего в крови. Она была тёплой. Живой. Дышала ровно и спокойно, как обычный подросток, погружённый в глубокий, безмятежный сон, лишённый всяких кошмаров.
