Но не успела она договорить, как дверь роддома снова распахнулась, и в холл ворвались страшные женщины, чей голос я слышала много раз, пока жила с Еленой Петровной, — её лучшие подруги. Они говорили разом, смеялись, протягивали конверты и цветы, и в этом шуме я вдруг увидела, как лицо Елены Петровны меняется.

— А сын мой чудом успел приехать, — резко сказала она, оглядывая всех. — Она родила раньше времени, он еле успел. Я говорила, что надо ждать и сидеть дома. Надо было всё делать правильно.

Слова ударили неожиданно больно. Раньше времени? Надо было ждать? Как будто роды происходят по расписанию.

Мама тут же встала между нами, обняла меня и тихо сказала, обращаясь к Елене Петровне:

— Сейчас не время для упрёков. Сейчас время радоваться, что всё хорошо. Ребёнок родился здоровым. Саша — молодец. Остальное мы решим потом.

Елена Петровна поджала губы и кивнула, но в её глазах читалась обида.

Мы вышли на улицу. Папа осторожно взял автокресло, мама шла рядом, прижимая меня к себе, а Елена Петровна немного отстала, задержавшись с подругами. Новая машина была украшена голубыми шариками. Кирилл установил кресло на заднее сиденье, я села рядом, а на переднее взлетела Елена Петровна. Кто же ещё? Родителям пришлось ехать на такси за нами.

В машине я смотрела на сына, который спал, и думала о том, что впереди ещё столько всего: бессонные ночи, ошибки, слёзы, радости. Но сейчас он был здесь, со мной, и этого было достаточно.

Первые два дня после роддома было сносно. Мне очень помогала моя мама. Она вспоминала истории с моего младенчества, рассказывала, как пеленать, помогала и поддерживала. Ночью Кирилл вставал к Роме, сам менял ему подгузник, приносил на кормление, относил в кроватку. Елена Петровна эти два дня почти не была в квартире — она ездила по подругам.

На третий день мои родители поехали домой, а ещё через несколько дней Кирилла вызвали на работу. Ему нужно было сдать своё место, чтобы перевестись на более спокойную должность. И тут начался мой личный ад.

Бесконечный цикл: плач, кормление, укачивание, короткий сон — и снова плач. Я двигалась по квартире, как в густом тумане, на одном только упрямстве и на ограниченном питании, на которое меня посадила сердобольная свекровь. Она варила нормальную еду в малых количествах — их хватало лишь ей и Кириллу. Он когда‑то пошутил:

— Мам, может, стоит разнообразить питание моей жены?

— Не лезь в женские вопросы, Киря. Твоё дело — деньги зарабатывать, вот и зарабатывай.

На этом разговоре вопрос с едой был закрыт. После отъезда Кирилла она сама перешла на такое питание, правда, себя она баловала то конфеткой, то фруктами.

Я пробовала заказывать доставку еды на дом. Но после нескольких скандалов из‑за этого перестала так делать.

Чуть позже я нашла решение. На прогулках с малышом я покупала в киоске булки, фрукты и овощи и грызла их по дороге домой, перебивая запах еды жвачкой.

— Дожила, Ромчик, словно студентка, перекусываю чем попало и сбегаю от строгого надзирателя, — сказала я своему проснувшемуся сыну, чьи глазки выглядывали из‑под комбинезона.

В этот раз скрыться не удалось: меня застукала с поличным подруга свекрови, которая во всех красках расписала, как я уминала булку со сгущёнкой в парке недалеко от дома.

— Я вычитала, что тебе нужно есть брокколи и индюшатину! — вскрикнула она, стоило мне только переступить порог квартиры. — Они гипоаллергенные. Так у Романа не будет пучить живот. А ты что творишь? Вот же бабы непутёвые пошли!

— У него он и так будет пучить скоро. Колики — нормальное явление у всех малышей, — попыталась спокойно успокоить её пыл я.

Тут, то ли от наших криков, а возможно, виной всему резкие перепады температуры, Ромчик закричал как не в себе.

— Вот! — пожурила пальцем свекровь нерадивую невестку. — Когда так орёт ребёнок, это ненормально, Александра! С ним явно что‑то не так. Это твой дурной характер ему достался.

Дальше — больше. Елена Петровна ходила следом, будто проверяя каждый мой шаг. Сначала это были просто замечания: «Ты его слишком сильно качаешь», «Он привыкнет к рукам», «В наше время детей клали в кроватку и не носились с ними». Потом замечания стали жёстче: «Ты ему всё позволяешь», «У него режим собьётся», «Так он никогда не научится спать один».

А потом она начала делать по‑своему.

Однажды я кормила сына — он только‑только начал есть спокойнее, и я наконец почувствовала, что хоть в этом начинаю разбираться. Малыш сосал, зажмурившись, и вдруг Елена Петровна подошла, бесцеремонно забрала его у меня и уложила в кроватку:

— Хватит. Пора приучать. Он должен понимать, что еда — это не повод висеть на руках. В советское время нас так учили: строго по часам, никаких капризов, — пояснила она своё действие. После попыталась прогнать меня из комнаты, чтобы дать Роме проораться.

Я застыла с опустевшими руками, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна обиды и паники:

— Он ещё не доел. Ему нужно…

15

Плач сына стал триггером для моей свекрови, а она стала моим личным триггером. Стоило сыну зашевелиться или всхлипнуть, она тут же подходила, забирала, укладывала, перекладывала, «приучая к порядку». Я в эти минуты стояла рядом и чувствовала себя лишней в собственном материнстве.

Ромке исполнилось две недели. Я чувствовала невероятное бессилие от ситуации в которой снова оказалась, только теперь она ощущалась особо остро, так как речь шла о моем ребенке. Телефон лежал на столе, и я, не думая, набрала Кирилла. Он ответил почти сразу, будто ждал этого звонка:

– Саш? Как вы там?

Голос его был таким родным, что слезы потекли по щекам, а в горле появился ком от напряджения. Я пыталась говорить спокойно, но слова срывались, путались:

– Она все делает не так. Она забирает его, когда он ест. Говорит, что в ее время было по‑другому. А он плачет, и я не могу его взять, потому что она тут же говорит, что я все порчу…

Кирилл помолчал, какое-то время, потом сказал:

– Я поговорю с ней и скоро приеду. Еще две недели, максимум три. Просто держись. Я все решу.

Но я не хотела «держаться» еще три недели. Я не хотела, жить в постоянном напряжении, где каждый мой шаг – ошибка.

– Давай снимем квартиру, – сказала я, сама удивляясь, как твердо прозвучали эти слова. – Хоть на месяц. Хоть на два. Просто чтобы мы были одни. Чтобы никто не учил меня, как быть матерью.

Он снова помолчал. Я знала, что он разрывается: долг, служба, невозможность все бросить прямо сейчас.

– Подожди, – тихо попросил он. – Я вернусь, и мы все решим. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя загнанной в угол. Но сейчас… если я сорвусь и приеду, у меня будут проблемы. Просто дождись меня, пожалуйста.

Я закрыла глаза, сжала телефон так, что пальцы побелели. Хотелось закричать: «Я не могу ждать!», но вместо этого я выдохнула и сказала:

– Хорошо. Я подожду.

Мы попрощались, и я положила телефон, чувствуя, как эта «хорошая» фраза царапает изнутри.

А через минуту снова раздался плач. Я пошла к кроватке, но Елена Петровна оказалась там раньше меня. Она уже поднимала сына, приговаривая:

– Ну-ну, не кричи. Сейчас мы тебя уложим. По часам. Как положено.

Я остановилась в дверях, глядя, как она укачивает моего ребенка так, как считает правильным, и вдруг поняла: я не спорю не потому, что она права, а потому, что у меня просто нет сил. Сил на споры, на доказательства, на то, чтобы каждый день заново объяснять, что я тоже имею право решать, как растить своего сына.

Ночью, когда в доме наконец стало тихо, я села рядом с кроваткой и долго смотрела на сына. Он спал, поджав ножки, сжимая крошечный кулачок, который вытянул из-под пеленки, и выглядел таким беззащитным, что мне хотелось спрятать его от всего мира – и в первую очередь от этой бесконечной правильности, которая душила нас обоих.

Я тихо провела пальцем по его теплой щечке и прошептала: