– Мы справимся. Мы просто должны продержаться еще немного. Папа скоро приедет, и все станет по‑другому.

И я верила в эти слова. Хоть и знала, что «немного» иногда тянется дольше, чем кажется.

Между тем, дни шли, а напряжение в доме не спадало – оно просто стало привычным, как фоновый шум, к которому невольно прислушиваешься, боясь пропустить что‑то важное. Я старалась держаться: вставала раньше всех, чтобы успеть хоть немного побыть с сыном наедине.

Однажды утром Елена Петровна вошла в комнату, когда я как раз держала сына у плеча, дожидаясь, пока он отрыгнет. Она остановилась в дверях, посмотрела на эту картину и покачала головой:

– Опять на руках. Он так никогда не научится самостоятельности. В мое время детей с первых дней приучали: положил в кроватку – и пусть привыкает.

Я сжала сына чуть крепче, будто он мог раствориться от этих слов, и тихо, но твердо сказала:

– Сейчас он хочет быть рядом. И я хочу быть рядом. Этого достаточно.

Она поджала губы, но не стала спорить – просто развернулась и ушла на кухню, где через минуту загремела кастрюлями так, будто хотела доказать, что ее способ жизни единственно правильный.

А потом наконец-то приехал Кирилл. Ромке шла четвертая неделя. Кириллу дали увольнительную на три дня. Командировку ему сократили, и он примчался, едва узнав, что может вырваться.

Я открыла дверь и растерялась. Он шагнул вперед, обнял меня так, что все слова разом вылетели из головы, и прошептал:

– Я здесь. Все будет хорошо.

16

Мы стояли так целую минуту, а сын в это время тихо поскуливал в кроватке, будто чувствовал, что происходит что‑то важное. Кирилл отстранился, посмотрел туда, где лежал малыш, и вдруг замер – так, будто боялся спугнуть этот момент. Потом медленно подошел, присел на корточки у кроватки, посмотрел на сына долго и внимательно, будто пытался запомнить каждую черточку.

– Он похож на тебя, – тихо сказал он. – Особенно вот тут, у носа… такая же упрямая складочка.

Я улыбнулась сквозь слезы:

– Это не складочка. Это он хмурится, когда наедается.

Кирилл осторожно взял его на руки, прижал к себе, и сын вдруг перестал ерзать. Он будто почувствовал, что это свой человек. Кирилл стоял посреди комнаты, держал сына и улыбался.

Идиллию разрушила появившаяся в дверном проеме Елена Петровна. Она смотрела настороженно, скрестив руки перед грудью.

– Только не тряси его сильно, – сказала она, не в силах сдержать привычку все контролировать. – У него еще шея слабая.

Кирилл поднял на нее глаза и твердо сказал:

– Мам, я знаю. Я не первый день отец.

Она кивнула, отступила, ушла на кухню заваривать чай.

Дальнейшие три дня были как островок тишины посреди шторма. Кирилл помогал: менял подгузники, носил сына по комнате, тихо напевал рок на манер колыбельных, и смотрел на меня так, что сразу забывалась злость и обида на него. Он тоже меня любит и наша ситуация со свекровью причиняет ему боль.

В последний вечер, когда сын наконец уснул, мы сели на кухне – я с кружкой теплого чая, Кирилл с чашкой остывшего кофе. Елена Петровна ушла к себе, но перед этим бросила через плечо:

– Завтра я сама встану с ним. Тебе надо отдохнуть.

Когда дверь ее комнаты закрылась, Кирилл взял мою руку и тихо сказал:

– Саша, я не хочу, чтобы ты жила вот так. Я вижу, как ты сжимаешься каждый раз, когда мама заходит в комнату. Как ты боишься сделать лишнее движение. Это не жизнь.

Я опустила глаза, потому что боялась, что если посмотрю на него, то просто расплачусь:

– Я просила тебя раньше… давай снимем квартиру. Хоть какую‑нибудь. Хоть самую маленькую. Просто чтобы мы были одни. Машина стоит во дворе. Давай продадим ее. Нам не нужна она. Нам нужен наш дом, – я перешла практически на шепот, боясь, что свекровь подслушает нас и все испортит.

Он помолчал, потом вздохнул:

– Я бы снял сегодня же. Клянусь. Но у меня сейчас нет столько, чтобы платить и за жилье, и закрыть долги за машину. А просить у мамы… ты сама видишь, как она сейчас на все реагирует. Это только подольет масла в огонь. Нужно немного подождать, родная.

– Тогда давай хотя бы попробуем поговорить с ней, – настаивала я. – Объяснить, что мы не хотим ее обидеть, но нам нужно свое личное пространство. Что я не пытаюсь отнять у нее внука, я просто хочу растить его так, как чувствую правильным.

Кирилл покачал головой:

– Она сейчас не слышит объяснений. Она слышит только страх. Мне кажется, что она таким образом проявляет любовь. Там, за ленточкой, я был свидетелем похожей ситуации. Деревни с брошенными стариками. Моя мама просто боиться быть брошенной и никому не нужной, поэтому так опекает, – он взял мою ладонь и прижал к своим губам. – Дай ей немного времени. Когда я вернусь насовсем, мы все решим. Обещаю.

– Хорошо, – прошептала я. – Еще немного.

На следующее утро он уехал. Мы стояли у двери, я прижимала сына к себе, а Кирилл целовал нас по очереди: сначала его, потом меня, и в этом поцелуе было столько нежности и прощания, что хотелось схватить его за куртку и не отпускать.

– Я вернусь, – повторял он, будто это могло все исправить. – Скоро. Очень скоро.

Дверь закрылась. В квартире стало тихо. Елена Петровна вышла из своей комнаты, посмотрела на нас с сыном и впервые не начала с упрека. Просто тихо сказала:

– Пойдем на кухню. Я сварила кашу. Тебе нужно есть.

И я пошла не потому, что хотела, а потому, что сил на сопротивление больше не было. Сын в моих руках завозился, приоткрыл глаза и посмотрел на меня так серьезно, будто уже все понимал. Я прижала его к себе и прошептала:

– Мы продержимся. Папа скоро вернется. И тогда все станет по‑другому.

А где‑то глубоко внутри я повторяла эти слова как молитву, надеясь, что если повторять их достаточно часто, они обязательно станут правдой.

17

Я все чаще ловила себя на мысли, что этот город душит меня. Не улицы, не дома – а сам воздух, пропитанный вечным «так у нас принято». И в какой‑то момент решение оформилось само собой, четкое и холодное, как лезвие: я вернусь в родной город. Туда, где мама с папой помогут хотя бы тем, что просто будут рядом, где никто не будет смотреть на каждый мой шаг с прищуром, где сын сможет расти без этого постоянного напряжения.

Неделю назад со мной на связь вышла Алла. Она родила четвертую девочку несколько дней назад и спрашивала как мои дела и смогла ли я съехать от свекрови.

– Я жду Кирилла, – сказала я ей, когда она мне позвонила. На заднем фоне слышался гомон ее детей.

– Вот и жди у родителей своих. Если твой отец приехал сюда, то значит чувствует себя хорошо. Пусть эта комариха попробует пожить без тебя. И даже не думай. Действуй!

Получасовой разговор, который мы провели кормя своих детей, подействовал на меня отрезвляюще. Я окончательно решилась на побег.

Я позвонила маме.

– Прости, что отвлекаю, мам. Мы можем с Ромкой погостить немного у вас?

– Что-то случилось? – голос мамы был встревоженный.

– Соскучились.

– Можешь, но погода…

– Мы поедем на новой машине.

– Тогда приезжайте конечно, хоть насовсем. Только мы сейчас на обследовании, будем дома через два дня.

– Хорошо, тогда я выеду через три дня. Как у вас там? Мы точно не потесним вас?

– Ну, что ты, Сашенька. У нас все хорошо. Ждем.

Елена Петровна застала меня при складывание вещей следующим вечером. Она остановилась в дверях, посмотрела на раскрытую сумку, на коробку, потом на меня и от ее взгляда у меня похолодели пальцы.

– Куда собираешься?

Я хотела соврать,но не стала. В этот самый момент, я словно вернулась к себе прежней – Сашу,которая способна договорится с любым клиентом, та, которая не станет увиливать и будет действовать. Я выпрямилась и сказала прямо:

– Я возвращаюсь домой. В свой город. Пока Кирилл не вернется насовсем, я буду там. Там мне будет легче.