После мы отправились в уютное семейное кафе, где подавали восхитительную еду. После мы прошли по магазинам, прикупив немного вещей и собрав сумку в роддом. Дальше, мы взяли билет в кино. Романтическая комедия, над которой я проревела почти весь фильм, опустивши голову на плечо Кирилла.

А когда мы вышли из кинотеатра и спустились к машине я почувствовала как горячая вода стекает по ногам.

– Кирилл, по-моему началось, – сказала я.

– Как ты это поняла? – спросил он, после чего обогнул машину и увидев меня и лужу подо мной выругался.

Мы вернулись в тот же роддом, откуда утром меня забрали. Врачи удивились моему появлению, но посмотрев на кресле, сказали, что у меня открытие четыре пальца и я в родах.

Тут начались схватки и подготовка к родам.

– Вовремя мы сумку в роддом собрали, – сказала я прощаясь с мужем.

– Я буду ждать тут, – сказал он. – Неужели ты ничего не чувствовала сегодня?

– Иногда спину хватало, но не так чтобы сильно, – пожала плечами я, прикусив губу, ощущая как хватает поясницу и живот.

Кирилл поцеловал меня в губы и сказал, что будет ночевать тут и не уйдет пока я не рожу. Это придало мне немного сил.

В смотровой мне дали больничную рубашку, вещи ведет и сложить в пакет, который потом передадут мужу. Мне разрешили взять в родовой зал бутылку воды, влажные салфетки и телефон. Все остальное передадут мне уже после рождения ребенка. Клизма. Душ. Усилившиеся схватки. Вот медсестра понимается со мной в родильный отдел на втором этаже, кладет в палату, подключили капельницу и подключила кардиотокограф*. Ну, что, с Богом!

*кардиотокограф - прибор, который записывает частоту сердечных сокращений плода и одновременно измеряет силу и частоту маточных сокращений (схваток) с помощью датчиков на животе женщины.

13

Время тут ощущалось иначе. Роды шли долго. Так долго, что время потеряло смысл. Были моменты, когда мне казалось, что я больше не смогу, что сил нет совсем. Этой ночью я рожала одна. Пустые палаты, только писк приборов и мой крик, который я уже не могла сдерживать от боли. Время стало тягучим и каким‑то бесконечным. Время между схватками уменьшалось, и я ощутила сильную распирающую боль внизу живота.

— Рожаю! — крикнула я. Через секунд десять в моей палате оказались акушерка и доктор. Дальше всё как в тумане. Меня положили на кресло. Глубокий вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

А потом вдруг всё изменилось. Боль ушла, сменившись чем‑то невероятным — тишиной и криком. Первым криком моего сына.

Когда его положили мне на грудь, я не могла поверить, что это правда. Маленький, красный, сморщенный, он кричал так, будто хотел заявить всему миру о своём появлении. И я заплакала — не от боли, не от усталости, а от того, что он здесь. Он пришёл. Акушерка приложила его к моей груди.

— Молодец, Александра. Редко когда в первые роды удаётся избежать разрывов.

Следующие несколько часов я спала прямо на кресле. Очнувшись, позвонила мужу.

— Саша, — его голос был заспанный. Видимо, он и правда дежурил всё это время в приёмном покое.

— Поздравляю тебя. У нас родился сын, — мой голос дрожал не столько от усталости, сколько от ударивших по голове гормонов.

— Сын, — прошептал он. — У меня родился сын!

— Он такой красивый и громкий, — говорила я, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

— Спасибо тебе, Лёль, за нашу семью. За сына, — сказал он, и в его голосе чувствовались волнение и какое‑то безграничное счастье.

Я какое‑то время лежала и молчала, а после сказала:

— Ты можешь идти домой отдыхать. Спасибо, что был тут.

— Твои вещи всё ещё тут, — растерянно произнёс муж.

— Наверное, их заберут, когда нас переведут в палату. Я ещё в родильном зале. Наш Ромка родился с петухами — в пять пятнадцать утра.

— Я люблю вас, Лёль, — после небольшой паузы сказал он.

— И мы тебя тоже любим.

Кирилл уехал, нас перевели в послеродовое отделение. Первые дни в роддоме слились в один длинный полусонный поток. Короткие минуты сна между кормлениями, неловкие попытки научиться пеленать, бесконечные вопросы, которые я задавала медсестрам, боясь показаться глупой: «А правильно ли я держу? А вдруг ему холодно? А если я что‑то делаю не так?»

Но главной бедой стало молоко, которое не приходило. Оно должно было прийти — мне так говорили, — но дни шли, а грудь оставалась тяжёлой и пустой, а сын кричал, потому что был голоден. В палате со мной лежала другая мама, у которой молоко пришло сразу и его было много. Она спокойно кормила, пока я с тревогой смотрела на весы, где малыш терял граммы, и слушала медсестру, которая записывала в тетрадь показания на осмотре:

— Не переживайте, так бывает. Сейчас дадим докорм, а вы продолжайте прикладывать, стимулируйте грудь. Молоко придёт.

Я прикладывала снова и снова. Сидела часами, пытаясь заставить своё тело сделать то, что, казалось, должно получаться само собой. Но сын отворачивался, плакал, и я чувствовала, как внутри растёт паника: «Я не могу его накормить. Я не могу быть ему матерью».

На третий день моего пребывания в роддоме в палату зашла консультант по грудному вскармливанию — спокойная женщина с тихим голосом. Она посмотрела на нас, на мои дрожащие руки, на уставшего малыша и мягко сказала:

— Ты не виновата, Александра. Лактация — это сложный процесс, и он зависит не только от желания. Давай сделаем так: будем чередовать грудь и докорм из ложечки, чтобы он не привыкал к бутылке. И ты не вини себя. Ты делаешь всё, что можешь.

Её слова не вернули молоко в ту же секунду, но мне стало немного легче: услышать от специалиста, что происходящее со мной сейчас — нормальная история и всё наладится, если что‑то делать.

Ромка начал набирать вес. Кирилл привёз мне в роддом электрический молокоотсос, и молоко пошло. Докорм всё ещё требовался, но у меня появилось молоко! На следующий день нам сделали УЗИ и стали готовить к выписке.

День выписки я ждала одновременно с радостью и страхом. Радостью — потому что мы наконец‑то поедем домой, где всё будет спокойнее. Страхом — потому что дома не будет медсестёр, которые знают, что делать, если малыш заплачет, и врачей, которые скажут, что всё в порядке. Ещё мы поедем не в нашу квартиру, а к свекрови, с которой у меня непростые отношения.

Утром меня осмотрели, выдали документы и сказали собираться и спускаться на выписку после обеда.

Кирилл передал мне пакет с вещами для выписки. Я надела свободное платье прямого кроя. Я не набрала сильно вес, но живот висел. Но это уже не имело значения. Главное — мы были готовы.

Медсестра надела на Ромку костюмчик для выписки. Шапочка ему была слишком велика: он родился с весом два девятьсот и сейчас просто тонул в тех одеждах, которые мне передали на выписку. Вот медсестра его запеленала, и мы вышли в комнату для выписки.

У входа меня ждали родители. Мама подбежала первой, прижала меня к себе так крепко, будто боялась, что я рассыплюсь, и тут же потянулась к внуку:

— Дай, дай его мне! Какой он… Саша, он такой красивый!

Папа стоял чуть позади, смущённо улыбался и держал в руках огромный букет моих любимых белых роз.

— Ну вот и всё, — тихо сказал он. — Теперь у нас есть внук.

Я улыбнулась, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слёзы, но теперь это были слёзы облегчения:

— Теперь всё будет хорошо. Вы приехали.

По щеке потекли слёзы. Я посмотрела на Кирилла, который держал в руках запеленованного сына и смотрел на него с такой любовью и нежностью, что у меня защемило сердце.

14

Елена Петровна выглядела непривычно растерянно. Мои родители стояли рядом с Кириллом и смотрели на внука, а свекровь встала передо мной.

— Александра, я тут… подумала, что не стоит вам сразу ехать в мою квартиру. Там всё по‑старому, а вам нужно тихое место. Я приготовила свою комнату у себя. Всё помыла и переставила мебель…