– Ты часто себе разрешаешь вот так… просто быть?

Я пожала плечами, пытаясь сделать вид, что вопрос не задел за живое:

– Честно? Почти никогда. Мне кажется, если я остановлюсь хоть на минуту, все рассыплется. Карьера, репутация, я сама…А я не могу этого позволить.

Он не стал меня переубеждать. Просто кивнул.

– Знаешь, в моей работе тоже есть нерушимое правило: нельзя все время быть на пределе. Рано или поздно система дает сбой. И самое страшное – это когда ты понимаешь, что уже не можешь отличить, где ты реально нужен, а где просто привык быть тем, кто все тянет.

Спустившись, мы зашли в маленькую пекарню, где пахло корицей и теплым хлебом. Кирилл заказал два чая и пирог с яблоками, и мы сели у окна, где на улице начался дождь, который барабанил по стеклу.

– Спасибо, – сказала я неожиданно даже для себя.

– За что?

– За то, что не спрашивал, сколько у меня задач на сегодня. За то, что просто дал мне эти пару часов, где я могла быть не «Александрой Воронцовой, руководителем проекта», а просто Сашей.

Он улыбнулся, чуть наклонив голову:

– Саша мне нравится больше.

– Дедушка в детстве называл меня Лелей. Ты мне напоминаешь его. Он тоже был военным. Воевал в отечественную и потом связал свою жизнь со службой. Умер пять лет назад. Мне его так не хватает.

– Леля, – протянул Кирилл, – почему так?

– В детстве я напоминала ему девочку, которую он встретил в Сибири, когда лечился после ранения во время войны. Она рассуждала по-взрослому и помогала маме в госпитале. Пока ее мать перебинтовывала больных, Лёля заговаривала им зубы.

Кирилл улыбнулся. И в этот момент я вдруг поняла, что хочу большего, чем просто эти редкие часы передышки. Хочу, чтобы рядом был человек, который видит не только мою броню из планов и целей, но и то, что прячется за ней.

Когда мы прощались на остановке, Кирилл на секунду задержал мою руку, не отпуская:

– Я уезжаю. Надолго. Командировка. Не знаю, когда будет нормальная связь. Но… если станет тяжело, если этот твой ураган начнет сбивать с ног – просто напиши. Даже если это будет «я устала». Я отвечу когда смогу.

Внутри все сжалось. Я кивнула, стараясь не выдать, насколько эти слова для меня важны:

– Обещаю. Если станет совсем невыносимо – напишу.

Он кивнул, будто принял это как должное, развернулся и пошел прочь, придерживая воротник куртки, чтобы ветер не хлестал по шее. А я стояла и смотрела ему вслед.

Вернувшись домой, я не открыла ноутбук. Вместо этого заварила себе чай, села у окна и долго смотрела на город, который теперь казался чуть менее чужим. И впервые за долгое время подумала: может, и правда не обязательно тащить все в одиночку. Может, иногда можно просто держаться за чью‑то руку и идти вперед вместе.

6

Прошло три месяца. Три месяца, в течение которых я пыталась делать вид, что ничего не изменилось. Что я все та же Александра Воронцова – человек, у которого под контролем каждая минута, каждая запятая в договоре, каждый кивок на совещании. Только вот контроль этот держался на честном слове и тройной порции кофе по утрам.

Отцу стало легче, его отпустили домой. Мы стали встречаться с Кириллом и когда он возвращался на службу, я жила вместе с ним в его служебной квартире. Он познакомился с моими родителями и через свои связи помог раздобыть отцу нужные лекарства. А потом через несколько недель он сделал мне предложение. Мы расписались тихо в январе. Никаких свидетелей и свадебных платьев, в перерыве между моей работой и его очередной командировкой.

Через месяц все наладилось. Я также жила на две квартиры, также крутилась на работе, как белка в колесе. Отца наконец-то выписали и он вышел на работу. Все налаживалось. В этот момент произошло невероятное.

Новость о беременности ударила как гром среди ясного неба. Меня две недели мутило, тянуло низ живота, а когда месячные не пришли, я решила сделать тест.

Я стояла в ванной, смотрела на полоску теста и чувствовала, как весь мой идеально выстроенный мир начинает медленно, но верно сдвигаться с привычных рельс.Сначала была паника. В голове крутились одни и те же вопросы: «Как я буду успевать? Кто возьмет мои проекты? Что скажет руководство? А если я не справлюсь?» Потом пришла злость – на себя, за то, что позволила себе забыть про осторожность, на обстоятельства, которые всегда приходят не вовремя. А потом – тихая, почти незаметная радость, от которой становилось страшно: ведь если я сейчас позволю себе ее почувствовать, значит, придется признать, что все действительно меняется. И назад дороги уже не будет.

Я написала Кириллу сообщение, он снова был в командировке:

«Я беременна. Не знаю, что делать. Просто знай».

Ответ пришел не сразу – связь в его месте командировки была такой же непредсказуемой, как погода в горах. Но когда он все же ответил, я не смогла сдержать улыбку: «Я счастлив. Все будет хорошо. Я приеду. Держись. Я с тобой».

И я держалась. Еще две недели ходила на работу, стараясь не показывать, как меня мутит по утрам, как тяжело стало сидеть на долгих совещаниях, как хочется просто закрыть глаза и ни о чем не думать хотя бы пять минут. А потом настал день, когда я поняла: больше нельзя. Я зашла в кабинет начальника, села напротив и, глядя ему прямо в глаза, сказала:

– Мне нужно уйти в отпуск раньше срока.

– Но график отпусков был запланирован в ноябре, – растерянно бросил начальник.

– По беременности. Отпуск по беременности.

Он удивленно приподнял бровь, будто до этого момента не замечал, что со мной что‑то происходит:

– Саша, ты же всегда была самой надежной, – глаза начальника округлились, он сделал несколько глотков воды, сглотнул, скрестил руки на груди и серьезно сказал: – Ты уверена, что не хочешь остаться хотя бы на удаленке? Мы можем перераспределить нагрузку…

Я покачала головой:

– Нет. Сейчас мне нужно думать не о проектах, а о себе и ребенке. Я не хочу выбирать между тем, чтобы быть хорошей сотрудницей, и тем, чтобы быть хорошей матерью. Хоть раз я хочу выбрать себя. Поэтому я предупреждаю вас, что буду отлучаться в больницу и уйду в отпуск раньше – в декретный отпуск.

Он помолчал, потом кивнул:

– Хорошо. Мы все оформим. И… если потом захочешь вернуться – место будет ждать.

Выйдя из кабинета, я почувствовала, как с плеч свалился огромный груз. Не весь, конечно – осталось еще столько всего, что голова шла кругом. Но хотя бы этот камень я смогла сбросить.

Кирилл вернулся через десять дней. Не в парадной форме, не с цветами и пафосными речами, а уставший, с темными кругами под глазами, в мятой куртке, которую, кажется, не снимал несколько суток. Но когда он увидел меня, его лицо изменилось. Он подошел, обнял так крепко, что стало понятно: теперь я не одна, и этого достаточно.

– Мы справимся, – тихо сказал он мне на ухо, и я впервые поверила, что это правда.

Прошло пять с половиной месяцев. Кирилл уговорил начальство перевести его в часть в нашем городе в отдел кадров. Он больше не уезжал в длительные командировки, редко задерживался на работе, он с нетерпением ждал того дня, когда мы станем родителями. Это время на поправку пошел и отец. Он подрабатывал сантехником и электриком, и понемногу возвращался к жизни. Почти шесть месяцев я была счастлива, даже токсикоз меня не сильно мучал. Но как в жизни часто бывает, светлая полоса закончилась, и наступило тревожное время.

Вначале отцу стало плохо. Его снова увезли на скорой и положили в больницу. Неделя борьбы за его жизнь, после, закрывания хвостов перед декретным отпуском и перестановка на работе Кирилла. Руководство настаивало на очередной командировке. Он не мог отказаться.

Он собирал вещи. Я сидела на кровати и смотрела в окно. Папе плохо, мама с ним, я ухожу в декрет, а Кирилл уезжает. Что мне делать дальше? Согласиться на удаленку? Кирилл словно прочел мои мысли. Он отставил вещи в сторону, подошел ко мне, сел рядом, взял за руку.