– Лёля, твои родители далеко, я буду чувствовать себя спокойней, если ты останешься с мамой, – прозвучали набатом в голове слова мужа‑военного. Как же сильно он ошибался!

Шел второй месяц моей жизни под командованием жандармерии местного разлива. Я поставила стирать бельё. Деликатный режим, кондиционер, дорогой гель для стирки белого белья. Машинка пищит, я иду проверять белье и чувствую, как становится тяжело дышать от понимания, что целый тазик дорогой красивой одежды с шелком и кружевом можно выкинуть на помойку.

Я нервно бросаю в таз порванное кружевное белье, розовый в непонятных разводах спортивный бархатный костюм и красную кофту пятьдесят шестого размера, разношенную, с несуразными висюльками.

Беру таз с бельем, несу его на кухню. Свекровь варит суп, пахнет чесноком и курицей. Мгновенно ощущаю, как подступает тошнота: она знает, что меня крутит от запаха курицы, но всё равно варит суп из нее.

– Уже проснулась, – голос свекрови звучит пренебрежительно, она даже не поворачивается ко мне. – Пока ты тут бездельничала, я купила в фермерском магазине курицу.

– Вы же знаете, что я реагирую на ее запах, – с трудом сдерживаю себя, чтобы не накричать.

– Вздор! Токсикоз бывает только в начале беременности. Ты выдумываешь. В курице много белка. Ты должна ее есть.

– Я должна, – тяжело вздыхаю я и не выдерживаю, опуская таз с бельем на стол с такой силой, что свекровь подпрыгнула от неожиданности.

Она оборачивается и зло смотрит на меня.

– Ты с ума сошла? Думаешь, если нагуляла от моего сына – еще нужно доказать, – так можешь тут командовать?

– Я не нагуляла, – отрицательно машу головой я, – мы в официальном браке. А вы испортили мои фирменные вещи.

Я достаю из таза ее кофту:

– Вы специально положили ее в стиралку. Я сказала вечером, что поставила таймер и утром запустится машинка. Теперь всем этим вещам место на помойке, – я не выдерживаю и срываюсь на крик.

Свекровь ударяет кулаком по столу и зло смотрит на меня.

– Ты испортила мою любимую кофту, которую я уже двадцать лет ношу, и ещё смеешь орать на меня! Вообще в твоем положении нельзя кружево носить и шелк. Кожа должна дышать. Закажи себе хлопчатобумажные платья, халаты и трусы. И чтобы я больше не слышала от тебя такого.

– Да вы… – Дальше я не успела ничего сказать: в нос ударил аромат куриного бульона, в желудке всё скрутило, я ощутила рвотный позыв и побежала в туалет.

Я с ней говорила, пыталась отстаивать свои права и границы. Всё безрезультатно! За этот месяц она не только испортила мои вещи, но и выбросила дорогую импортную косметику и кремы, заменив их на химию из телемагазина. Каждый раз, когда я звонила мужу и жаловалась ему на мать, он говорил:

– Лёль, не волнуйся. Мама не желает тебе зла. Она просто старой закалки. Попробуй понять ее.

– Ладно, я постараюсь её понять. Ты когда вернешься?

– Не знаю. Обещают отпустить на следующей неделе. Пообещай, что до моего приезда не будешь сбегать.

Раз в неделю мужу давали телефон в части, и каждый раз я слышала одно и то же в трубке. Я обещала и ждала. Точкой невозврата стала претензия свекрови:

– Александра, твой живот какой‑то слишком большой для твоего срока. Ивановна посоветовала БАД мочегонный, попей. На коробке написано, что беременным можно.

– Быть такого не может! – возмутилась я. – Самое безобидное, что может быть написано, – что применение возможно осторожно, по рекомендации врача. Мой доктор мне не назначал БАДы, и он сказал, что размер моего живота соответствует неделе беременности.

– Выпей одну таблетку, Александра. Это же травки, безобидные.

– Спасибо за заботу, – с трудом выдавила из себя вежливость, – но я воздержусь.

Вечером она подсыпала мне в кашу этот БАД, и меня увезла скорая с угрозой преждевременных родов.

В больнице, лежа под капельницей, я написала СМС мужу: «В больнице. Твоя мать отравила меня. Я уезжаю к родителям. Ты выбирай: мы или она».

2

В этот день я не получила ответ от Кирилла – ни сообщения, ни звонка.

Зато вечером пришел доктор с папкой анализов. Он сел на край стула, посмотрел на меня внимательно, без лишней суеты, и начал:

– Ваше состояние связано с приемом мочегонных препаратов. Судя по показателям крови, вы принимаете это лекарство уже длительное время. И это очень опасно. Особенно в вашем положении.

Я хотела сказать что‑то вроде «я просто ошиблась с дозировкой» или «думала, это витамины», но слова застряли в горле. Вместо этого я услышала собственный голос: какой‑то чужой, оправдывающийся:

– Я понимаю… Свекровь хотела как лучше.

На лбу появляется испарина, а ладони становятся влажными. Мысль, которую я гнала от себя все эти дни, теперь встала передо мной во весь рост: она травила меня. Она «хотела как лучше», свято веря в свои советы, в свое право решать, что мне нужно. Но от этого было не легче. От этого становилось только страшнее.

Один день я провела в мыслях, ощущая тяжесть. Лежала, смотрела в потолок, слушала, приглушенные шаги блуждающих по коридору, спала, принимала лечение, и думала: «А ведь я могла просто сказать “нет”, отказываться от ее помощи и еды. Но я брала. Потому что боялась показаться неблагодарной. Потому что хотела быть «хорошей невесткой». И вот к чему это привело.

А потом в палату подселили Аллу – беременную пятым ребёнком, громкую, резкую, но удивительно живую. Она влетела в дверь, как вихрь, с кучей пакетов, с какими‑то детскими вещами, с коробкой чая, с тремя видами печенья и с таким видом, будто эта палата – её новый дом..

– Ну, привет, соседка, – сказала она, скидывая куртку и оглядывая палату. – А ты чего такая тихая? Обидели? Или просто устала?

Я пожала плечами, не зная, хочется ли вообще что‑то объяснять. Но Алла не ждала, она просто начала говорить – о своих детях, о том, как старший сын опять забыл сменку, как средняя дочка устроила бунт против каши, как младший смеется над словом «кастрюля» и хохочет до икоты. И постепенно, слово за словом, моя тоска начала отступать, растворяться в этом потоке жизни, где всё было шумно, нелепо, хлопотно, но настоящее.

– Шура, я тебе вот что скажу, – заявила она однажды вечером, устраиваясь поудобнее и доставая из сумки соленый огурец и банку шоколадной пасты. – Твою кровопийцу нужно замуж выдать куда‑нибудь подальше. Да хоть в Магадан. Пусть там кого‑нибудь воспитывает.

Я невольно усмехнулась, хотя смеяться совсем не хотелось:

– Да кто же ее такую захочет? Зря я на квартиру не откладывала. Всё путешествовала, баловала себя. Добаловалась.

Алла махнула рукой:

– Не дрейфь, старуха без корыта, всё будет. Главное – не сдаваться и найти её слабые стороны. В природе‑то как заложено? Сильный нападает на слабого. Так и покажи своей козе, у какой курицы яйца!

– Ты о чём вообще? – не поняла я.

– Детский жаргон, – пояснила она, макая солёный огурец в шоколадную пасту и ничуть не смущаясь моего взгляда. – Они на курицах и яйцах лучше понимают. Это про границы. Про то, что нельзя позволять садиться себе на голову. Даже если она «мама» и «хотела как лучше».

– А‑а‑а… – протянула я, начиная улавливать смысл.

Два дня я провела в болтовне с Аллой. За это время я узнала о всех привычках её детей: кто просыпается в пять утра, кто не ест ничего оранжевого, кто устраивает истерики из‑за носков, а кто, наоборот, может сидеть и тихо складывать кубики часами. Меня восхищала эта женщина, для которой новый ребёнок – не конец света, а новое захватывающее приключение. Она не пряталась от трудностей, не ждала, что всё само собой устроится, а просто брала и делала – каждый день, снова и снова.

А потом зазвонил телефон. На экране высветилось: «Кирилл». Сердце ёкнуло, а потом забилось как сумасшедшее. Я ответила на звонок.