– Вы думаете, я не понимаю, что сейчас нужно быть осторожнее? Думаете, я хочу навредить ребенку?

Елена Петровна подняла на меня глаза:

– Я не думаю, что ты хочешь навредить. Я думаю, что ты привыкла все делать по‑своему. А тут другой дом, другие правила. И я… я просто боюсь. За внука. За сына. За то, что не смогу помочь, если что‑то пойдет не так.

В ее голосе слышалась тревога, которая, наверное, жила в ней годами. И от этой искренности мой гнев вдруг рассыпался, как песок под водой.

– Я тоже боюсь, – призналась я, глядя на свои руки, которые вдруг показались мне чужими. – Боюсь, что не справлюсь. Что буду плохой матерью. Что все испорчу.

Елена Петровна помолчала, потом встала, подошла к буфету, достала маленькую баночку и поставила передо мной:

– Это травяной сбор. Заваривай по ложке на стакан, пей вечером. И… если хочешь, можем вместе составить расписание. Чтобы ты не думала обо всем одна.

Я посмотрела на баночку, потом на нее. И впервые за долгое время не почувствовала, что должна защищаться.

– Спасибо, – тихо сказала я. – Можно… можно я пока просто буду делать то, что могу? А вы скажете, если я что‑то делаю не так?

Она кивнула, будто принимая это как честный договор:

– Можно. Только не молчи, если станет тяжело.

Мы доели ужин в тишине.Ночью, лежа в темноте, я слушала, как в старом доме поскрипывают доски, как где‑то далеко проезжает одинокая машина, и думала о том, что, возможно, просить о помощи – это тоже своего рода сила. Не слабость, а признание того, что ты не обязана нести все одна. И пусть эта помощь приходит не в том виде, в каком ты ее ждешь, и не от тех людей, которых ты бы выбрала сама, – главное, что она есть.

А где‑то там, за сотни километров, Кирилл, наверное, смотрел на звезды и думал обо мне. И я знала: пока я учусь балансировать здесь, он делает все, чтобы однажды мы снова оказались рядом., чтобы у нашего мальчика все было. И этого было достаточно, чтобы я могла сделать еще один шаг вперед – даже если он был совсем маленьким.

9

На тридцать второй неделе беременности моё тело будто решило напомнить, кто тут главный: спина ныла, ноги к вечеру становились будто налитыми свинцом, а сон был беспокойным. Но хуже всего было не это.

В тот день Елена Петровна, как всегда, была на кухне — она вообще, кажется, никогда не спала, а просто перетекала из одного дела в другое. Услышав, что я вышла, она тут же поставила передо мной чашку тёплого молока:

— Пей. И не спорь. Домашнее. Это не лекарство, это привычка. У нас в доме беременных без молока не оставляют.

Я хотела привычно сказать: «Я лучше кофе», но язык будто прилип к нёбу. Вместо этого я взяла чашку и сделала глоток — тёплый, чуть сладковатый, с лёгкой ноткой ванили.

— Сегодня никуда не пойдёшь, — твёрдо сказала Елена Петровна. — Даже в магазин. Я сама всё сделаю. А ты посиди, повяжи что‑нибудь. Или просто посиди. Вязать не нужно, а то ещё в пуповине ребёнок запутается.

Я открыла рот, чтобы возразить: привычка быть полезной, быть нужной, быть незаменимой тянула меня вперёд, как упрямый поводок.

— Не надо мне доказывать, что ты сильная. Я и так вижу: ты сильная. Но сила бывает разной. Сегодня фермеры приедут к подъезду, я возьму у них курицу домашнюю.

— Но мне от неё плохо, — напомнила я.

— Это было вчера, и это была магазинная курица. Конечно, тебе от неё было плохо. Её пичкают всякими антибиотиками. А это фермерская.

И я сдалась. Много раз до этого я пыталась ей доказать многие вещи, отстоять свою точку зрения, но каждый раз только усугубляла ситуацию.

Позавтракав, я вернулась в свою комнату. Села в старое кресло у окна, завернулась в плед, который она принесла, и просто смотрела, как дождь рисует на стекле тонкие дорожки. В телефоне мигало несколько сообщений от коллег. Они часто писали мне, когда не справлялись с задачами. Сегодня я не отвечала. Решила позвонить маме.

После нескольких гудков услышала её голос:

— Алло, Сашуня, как ты?

— Всё в порядке, мам. Как вы с папой?

— Да что с нами будет, особенно сейчас, когда Анна Тимофеевна ставит уколы и следит за питанием папы. Мне не нравится твой голос, дочка. С тобой точно всё в порядке?

— Да, — соврала я. Если я сейчас расскажу, что не совсем лажу со свекровью, мама настоит на том, чтобы я поехала к ним. Им и так сейчас сложно. Папа только недавно вернулся домой, и врач предупредил, что третий раз он может не пережить.

— Просто скучно. А ещё соскучилась по вам.

— И мы по тебе. Сейчас отец немного оклемается, и я приеду к тебе. Жди.

— Жду. Целую вас и обнимаю.

— И мы тебя.

После разговора с мамой стало немного легче. Свекровь ушла в магазин, а я решила сделать ей сюрприз — приготовить яблочный пирог. Лучше бы я ничего не делала.

— Чем это так воняет, Александра? — спросила свекровь, входя в квартиру. — В подъезде слышно.

— Я решила приготовить яблочный пирог, — неуверенно сказала я.

— Ты что? — испуганно переспросила она, ворвалась на кухню и начала кричать, активно жестикулируя. — Ты мешала тесто в чашке из‑под миксера? И сковороду не пироговую использовала, и это компотные яблоки — они не годятся в пироги! Бедный мой сын, он с такой женой голодным будет ходить.

Я извинилась. Гормоны ударили в голову. Вернулась в комнату и разревелась. Из‑за пирога я ревела в первый и последний раз. Казалось, что глупее конфликта уже быть не может. Но с каждым новым днём моя жизнь становилась всё интереснее и интереснее.

Я стала писать об этом Кириллу, на что он отвечал всегда одно: «Терпи, жди, не придумывай, я тебя люблю». Вот эта последняя фраза всё меняла. Придавала сил и напоминала, ради чего идёт эта борьба и почему я сейчас не могу поступить иначе.

10

С каждым моим новым днем проживанием со свекровью был словно пытка. Сначала это были мелочи. Например, полотенце которое я оставила на спинке стула, чтобы ответить на звонок с женской консультации.

Я отошла в свою комнату, пока медсестра согласовывала дату следующего визита, ее величества свекровь, замерла в дверном проходе с моим влажным полотенцем в руках с таким видом, словно наступил конец света.

– У нас так не делают, Александра, – сказала она как только я положила трубку. – Дерево не любит сырости.

– У меня был важный звонок…– начала пояснять я.

– Это советские стулья, Александра, такие больше не делают. Ты не могла оставить его в ванной, а потом ответить на звонок? – ее голос звучал строго и грозно, я чувствовала себя школьницей, которую отчитывают за опоздание на урок.

Потом как-то я поставила кастрюлю прямо на стол, чтобы быстрее разложить еду. Она тут же подложила подставку и вскрикнула так, словно я отпиливаю ножки у этого стола:

– Александра, ты с ума сошла! На дне кастрюли образовались капли. Дерево размокает, разбухнет и стол можно будет выкидывать.

– На столе клеенка. Как он разбухнет?

– Ты меня учить будешь? Сквозь клеенку разбухнет!

Ее претензии были настолько мелочные, бессмысленные и нелогичные, что я была просто на грани, от побега. Я уже думала напроситься к школьной подруге и пожить у нее какое-то время, чтобы не стеснять родителей, которые отходят от больнице. Но потом собиралась. Раз я смогла выжить на работе, что я свекровь на место не поставлю? Как говорила моя бабушка: “Слушаешь. Киваешь. Делаешь по своему”.

Какое-то время это срабатывало. Я косячила, она кричала, я не реагировала. Но она решила пойти в наступление. У меня была тридцать шестая неделя беременности. Я пошла в душ, а когда вышла и вернулась в комнату ужаснулась, обнаружив перевернутую сумку с документами.

Значит дело было примерно так. Пока я пошла купаться, Елена Петровна решила изучить мои документы, а когда услышала, что я выхожу из комнаты, ретировалась так, что не подумала, что я обращу внимание на сумку с бумагами. Если бы на месте свекрови был бы мой оппонент по работе, я бы просто послала его, показала бы ему его место. Но сейчас у меня была очень сложная ситуация. Я была почти без денег в чужом городе, сильно беременная и жила на территории свекрови. Кирилл оставил ей крупную сумму на продукты, дал мне тридцать тысяч, но его не было уже полтора месяца и от этой суммы почти ничего не осталось. Выплаты на роды я перевела на оплату сиделки для папы. Небольшую работу мне иногда подбрасывали с работы, но это было не часто. Плюс свекровь следила за моим экранным временем, а когда однажды я ушла работать в кафе, не пускала меня в квартиру. После этого, я не брала большие проекты, опасаясь, новых фокусов этой женщины.