Позже она вспомнила, как наблюдала за ним издалека, не вмешиваясь, не подсказывая, и когда он остановил свой выбор, лишь кивнула, скрывая за внешним спокойствием то напряжение, которое всегда появлялось при его визитах. В их кругах его не называли по имени. Имя – это то, за что можно зацепиться. У него этого не было, его звали иначе – Призрак. Потому что он появлялся внезапно, без предупреждения, словно выныривал из пустоты, и так же легко исчезал, не оставляя после себя ни следов, ни лишних свидетелей, ни даже уверенности, что он действительно был здесь... О нём говорили вполголоса, не из уважения, из осторожности. С ним не спорили, не торговались, не пытались играть в свои правила, потому что те, кто пытался, очень быстро исчезали из поля зрения, и никто потом не задавал лишних вопросов. Он платил, всегда щедро. Но дело было не в деньгах, дело было в том, что стояло за ними – холодный расчёт, заранее выстроенные пути отхода, продуманные шаги, в которых не было места случайности.

Этот человек никогда не действовал спонтанно и никогда не оставлял открытых дверей. И если что-то шло не по плану, это означало лишь одно – план просто был глубже, чем могли понять другие. Он был красив, не той мягкой, безопасной красотой, к которой тянутся без страха, а резкой, почти притягивающей опасностью, в которой угадывалась сила, власть и что-то тёмное, не поддающееся объяснению, и именно это сочетание делало его особенно опасным для тех, кто не умел вовремя распознать границу. Та смазливая курица, Аглая, наверняка увидела в нём своё спасение, выход, возможность вырваться... Она горько усмехнулась. Хотя... Возможно он влюбился? Но тут же покачала головой, отгоняя это предположение – такие не влюбляются.

Когда он просто исчез, вместе с той девушкой, она не испытала ни сожаления, ни потери, только тихое, почти незаметное облегчение. Потому что в их мире было одно простое правило: если Призрак кого-то выбрал – лучше отдать без лишних вопросов...

Они, наконец-то, были дома: в своей стране, в родном городе, в безопасности. И это чувство хотелось продлить, им хотелось насладиться, прочувствовать каждой клеточкой, выпить до дна. Вероника стояла во дворе своего дома, где она раньше жила с сестрой, с родителями и просто наслаждалась моментом.

Альберт и Аглая, стоявшие в стороне, молча наблюдали, не мешали и не отвлекали Веронику. Обращаясь к Аглае, он тихо произнес:

– Я не буду подсказывать, когда и что тебе сказать родителям, но... давай, не сегодня. Пусть сегодня будет радость, что ты вернулась и не стоит омрачать этот момент той страшной правдой, в которой одна из вас могла пострадать.

Аглая судорожно кивнула и осторожно выдохнула:

– Прости... и… спасибо.

Она опустила голову и замолчала.

Вероника, наконец, открыла глаза и повернулась к ним.

– Пойдёмте, порадуем родителей.

Девушка прошла молча мимо Аглаи и взяла мужа за руку.

Дверь открылась почти сразу, на пороге появилась мама.

– Вероника? Отец, у нас гости!

Мама шагнула вперёд и обняла её, тепло, крепко, с той самой нежностью, в которой не было ни страха, ни сомнений, только радость встречи, простая, живая, домашняя.

– Ну наконец-то… – тихо сказала она, проводя рукой по её волосам. – Почему так долго не звонили, мы уже начали переживать?

Вероника прижалась к ней, закрывая глаза, позволяя себе раствориться в этом спокойствии, в этой обычности, которая сейчас казалась почти нереальной, и тихо выдохнула, не пытаясь ничего объяснять, не нарушая этот хрупкий, спасительный покой. Отец подошёл следом, обнял её коротко, затем, по-мужски, сдержанно поздоровался с Альбертом, но в этом жесте было больше, чем в словах.

– Приехали, наконец, навестили нас… – сказал он спокойно, чуть улыбнувшись. – Ну и хорошо.

Он отпустил её, и только тогда его взгляд, уже рассеянный, скользнул дальше и остановился.

Сначала – непонимание, потом – резкое, почти болезненное напряжение, как если бы сознание не сразу смогло принять увиденное. Аглая стояла чуть в стороне, но, это было невозможно... Мама тоже обернулась. Её взгляд встретился с лицом второй дочери, и в этот момент всё, что было до этого – спокойствие, радость, привычная уверенность – рассыпалось, как будто кто-то резко выбил из-под неё опору. Она побледнела, руки дрогнули.

– Это… – выдохнула она, не в силах договорить.

Шаг назад получился неуверенным, словно земля под ногами вдруг перестала быть надёжной, и, если бы отец не оказался рядом, не поддержал её за плечи, она бы, наверное, не устояла. Снова – взгляд, быстрый, жадный, не верящий, словно она пыталась убедиться, что видит именно то, чего так долго ждала, а потом лицо её дрогнуло, и в следующую секунду она уже шла вперёд, не разбирая, не сдерживаясь, протягивая руки.

– Аглая… доченька...

Имя прозвучало так тихо, что могло показаться, будто это просто выдох, но в этом выдохе было всё. Аглая не успела ничего сказать – её уже обняли, крепко, отчаянно, так, как обнимают, когда возвращают не просто человека, а часть своей жизни, без которой всё было не на своих местах. Мама прижимала её к себе, гладила по волосам, по плечам, словно боялась, что, если отпустит, она снова исчезнет, и слова не находились, они застревали где-то между слезами и дыханием.

– Господи… Ты дома… Ты дома… Но как?

Отец подошёл, молча обнял их обеих, и его плечи задрожали в беззвучных рыданиях. В воздухе повисла тишина. Мама смотрела то на одну дочь, то на другую, будто пыталась найти хоть какую-то разницу, хоть за что-то зацепиться, чтобы объяснить происходящее, но не находила. Вероника стояла рядом, чувствуя, как это мгновение растягивается, становится почти невыносимым, и понимала, что дальше неизбежно придётся говорить, но... не сейчас, не так... Она сделала шаг вперёд, осторожно коснулась руки матери.

– Мам… Давай… Давай просто зайдём в дом. Аглая всё тебе расскажет.

Голос был мягкий, почти успокаивающий, как будто она сама сейчас пыталась удержать их всех от падения в ту пропасть, которая уже приоткрылась. Мама перевела на неё взгляд, всё ещё растерянный, не до конца понимающий, но этот голос, знакомый, родной, вернул её хоть немного в реальность. Она медленно кивнула и позволила увести себя внутрь. Аглая стояла рядом с отцом, всё ещё на пороге, словно не была уверенна, имеет ли она право переступить эту черту, но потом, увлекаемая им, всё-таки сделала шаг вперёд и дверь за ними закрылась, отсекая внешний мир, но не ту правду, которая пока стояла между ними, ожидая своего часа.

Вероника с Альбертом попрощались и поехали к себе домой. Оказавшись в машине, она спросила:

– Как ты догадался?

Альберт выехал со двора и направил машину в сторону центра.

– Мне следовало догадаться раньше, – он вздохнул. – Она попросила сесть за руль... Перед этим – приготовила кофе... не так, как его готовишь ты, – он посмотрел на жену. – Но, то, что поиски следует начинать с аэропорта, об этом я узнал от Аглаи. А ей при встрече сказала ваша одноклассница, всё та же загадочная девушка – Авигея.

Альберт замолчал, а Вероника переваривала услышанное.

– Знаешь, нужно, как-то встретиться с этой Авигеей, сказать спасибо. Ведь, по сути, именно благодаря ей ты вернулась.

Вероника сидела и смотрела перед собой. Потом повернула голову, и тихо произнесла:

– Хочу, чтобы ты знал, это важно. – Она замолчала, подбирая слова. – У меня ничего не было с тем человеком. Совсем ничего.

Альберт, до этого казался напряжённым, после её слов незаметно выдохнул и проронил:

– У меня тоже... ничего не было.

Они посмотрели друг на друга и… в этом взгляде было то редкое, почти хрупкое равновесие, которое возникает не от слов и не от объяснений, а от тихого узнавания друг друга заново, словно всё пережитое не разрушило, а наоборот – обнажило то, что раньше пряталось за привычками, за повседневностью, за уверенностью, что всё и так понятно. Альберт чуть сильнее сжал руль, затем, не отрывая взгляда от дороги, протянул руку и накрыл её ладонь своей, и этот жест получился простым, почти будничным, но в нём было больше смысла, чем в любых клятвах. Вероника не убрала руку лишь переплела пальцы с его пальцами, осторожно, будто проверяя, можно ли снова так, можно ли позволить себе эту близость без страха, без оглядки, и, убедившись, что можно, тихо выдохнула, словно отпуская остатки напряжения, которое всё ещё жило где-то глубоко внутри.