Его пригласили для повторного допроса, уже более жёсткого по форме, с уточнением временных промежутков, маршрута движения и последовательности действий в ту ночь. Вопросы становились точнее и в них всё меньше оставалось пространства для неопределённости. Параллельно оформлялись документы для меры процессуального контроля – пока без изоляции, но с ограничениями в передвижении и обязательством явки по первому требованию. Это не называли наказанием, но и не оставляли сомнений, что свобода действий теперь стала условной. Илья начал понимать, что дальше уже не будет одного решения или одного разговора, который можно пережить и забыть. Всё, что происходило, медленно собиралось в систему, где каждое новое уточнение не открывало выход, а только закрывало все другие возможности.

Сначала оповестили его отца. Он сразу же приехал в город. После серьёзного разговора с сыном, Лагунов старший настоял на дополнительной проверке и ещё одной экспертизе. Но... результаты оказались без изменений. Всё окончательно сложилось в одну линию, и для следствия уже почти не оставалось размытых мест. Эксперты ещё раз подтвердили: следы на руле и внутри салона в основном принадлежали Илье. Часть отпечатков была смазана, будто кто-то пытался их стереть, но полностью убрать не успел. Это уже не выглядело случайностью – это читалось как попытка скрыть контакт. Именно это и стало ключевым моментом: не только то, что он был за рулём, но и то, что после он пытался избавиться от следов внутри машины. Для следствия это звучало просто – владелец автомобиля управлял им в момент наезда и позже пытался привести всё в порядок, чтобы скрыть своё участие. Алексея в этой линии почти не затрагивали. Его присутствие фиксировалось как эпизодическое, второстепенное, без влияния на основную картину. Ребята, которые на тот момент были с ними, проходили как свидетели происшествия. Они все подтвердили, что за рулём находился именно Илья.

Его снова вызвали в отделение. Разговор был уже не таким, как в первый раз или второй: меньше вопросов «как это произошло», больше – «почему сел за руль в алкогольном опьянении». Он снова объяснял одно и то же, но теперь каждое его слово проверялось через уже собранные данные. После этого ему сообщили, что по результатам проверок и собранных материалов он проходит как основной участник дела. Машина, отпечатки, попытка их стереть – всё это складывалось в одну версию, которая теперь считалась основной. Ему объяснили, что дальше дело будет двигаться по процедуре, и он обязан являться по вызовам следствия. Без задержания, но уже и без ощущения, что он просто «проходит как свидетель». Теперь это было другое состояние – когда всё ещё можно ходить домой, но каждое движение уже фиксируется и учитывается.

Илья вышел из здания позже обычного. Улица была холодной и пустой, воздух тяжёлый, как перед дождём. И впервые за всё время он почувствовал не просто страх или растерянность, а ясное понимание: назад это уже не откатится само.

День в медучилище тянулся привычно, почти монотонно, словно всё вокруг было выстроено по давно отработанному ритму, в котором не оставалось места неожиданностям: студенты переходили из кабинета в кабинет, шаги глухо отражались от пола, а разговоры сливались в ровный фон, не требующий внимания. Авигея шла вдоль стены, держа в руках тетрадь, и не думала ни о чём конкретном, позволяя мыслям течь свободно, пока впереди не появился он – Максим Потапенко. Она заметила его почти сразу, по походке, по тому, как он чуть наклонял голову, когда слушал кого-то, но в этот раз что-то было иначе: он увидел её и, едва заметно изменив траекторию, будто сделал шаг в сторону, словно не хотел пересекаться. Движение было слишком явным, чтобы списать на случайность. Она замедлилась, наблюдая, как он проходит мимо, не поднимая взгляда, и в груди нарастало тихое, но неприятное чувство – не резкая обида, а что-то более вязкое, тянущее, как будто её отодвинули без объяснений, не дав даже повода понять почему. Мысль зацепилась, начала разворачиваться, и именно в этот момент всё изменилось.

Сначала это было почти незаметно – как лёгкое смещение, будто реальность на долю секунды потеряла устойчивость, а затем образ резко оформился, вытесняя всё вокруг. Белый свет, чужая палата. Мужчина на койке, бледный, с напряжёнными чертами лица, рядом – Максим. Он сосредоточен, но спешит, движения быстрые, уверенные, в руках система, кровь медленно заполняет трубку, он не проверяет соответствие групп, не сверяет. Всё происходит слишком быстро, как будто он уверен, что всё уже сделано до него. Первые секунды – ничего, потом – резкое изменение: мужчина дёргается, дыхание сбивается, лицо искажает страх, который невозможно не узнать. Реакция развивается стремительно, почти мгновенно, и в этом нет сомнений – что-то пошло не так, что-то, что нельзя исправить за секунду. Голоса, движение, паника, и среди всего этого – растерянный Максим, который понимает слишком поздно… Картина обрывается резко, как если бы её просто выключили. Авигея остановилась, сердце билось быстрее, чем должно, и на мгновение ей стало трудно дышать, будто она сама оказалась в той палате, среди этого напряжённого воздуха и чужого страха. Реальность вернулась не сразу, сначала звуками, потом светом, и только потом ощущением собственного тела.

Максим уже стоял рядом.

– Ты в порядке? – спросил он, внимательно всматриваясь в её лицо, и в его голосе появилась та самая настороженность, которая возникает, когда замечают что-то не совсем объяснимое.

Она не ответила сразу. Взгляд всё ещё был чуть расфокусированным, и это, очевидно, насторожило его сильнее.

– Что с тобой? – он сделал шаг ближе, стараясь поймать её взгляд. – Ты так резко остановилась…

Она посмотрела на него и в этом взгляде уже не было прежней обиды – только знание, тяжёлое, неприятное, от которого хотелось отстраниться, но которое невозможно было игнорировать. Внутри почти сразу поднялось другое ощущение – знакомое, жёсткое: нельзя говорить, нельзя выпускать это наружу, ни в каком виде, это теперь её правило, и она знала, почему... Максим ждал ответа, и в его лице появлялось всё больше напряжения, потому что молчание только усиливало странность происходящего.

Авигея медленно вдохнула, будто собирая внутри слова, которые можно произнести, не нарушив границу.

– Просто… – она на секунду отвела взгляд, а потом снова посмотрела на него, уже ровно. – Будь очень осторожен.

Он нахмурился, не понимая.

– В смысле?

Она чуть покачала головой, словно отсекая всё лишнее, всё, что нельзя сказать прямо.

– Когда будешь проходить практику… или работать, – добавила она тихо, но чётко. – Будь внимателен к деталям, очень.

В её голосе не было ни объяснений, ни эмоций – только странная уверенность, которая звучала сильнее любых слов.

Максим замер, будто не знал, как на это реагировать.

– Авигея… ты как-то меня увидела? Видение, да?

Но она уже не отвечала, сделала шаг в сторону, обошла его и пошла дальше по коридору, не оборачиваясь, потому что знала: если остановится, если попытается объяснить – скажет больше, чем должна. Максим остался стоять на месте, озадаченный, сбитый с толку и с ощущением, которое трудно было назвать – как будто только что ему сказали что-то важное, но не дали ни смысла, ни возможности проверить это.

Авигея быстро шла по лестнице на первый этаж. Сердце буквально выпрыгивало и стучало где-то в горле. Дышать стало тяжело, хотелось лишь поскорее выйти на улицу и вдохнуть воздуха. Было начало декабря, и улица встретила её холодным ветром, но девушка, казалось, не замечала его ледяного объятия. Она вышла и, закрыв глаза, стояла на крыльце главного корпуса в одной тонкой кофточке и брюках, а поверх был надет белый медицинский халат. Кто-то из преподавателей как раз начал подниматься по ступенькам и увидел Авигею. Она уже посинела от холода, но с каким-то застывшим выражением лица продолжала стоять на ветру.

– Уважаемая леди, зайдите немедленно внутрь! Мужской голос привёл её в чувство. Авигея открыла глаза и увидела перед собой пожилого мужчину. Она вспомнила, он читал у них одну из медицинских дисциплин – инфекционные заболевания.